Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
Глава 1
Цой был одет в черные узкие брюки, из которых высовывались ступни ног в черных носках, черную рубашку и черную жилетку из кожезаменителя. Жилетка была украшена булавками, цепочками, значочками и прочими атрибутами панк-битничества. Волосы у него были тоже черные и довольно длинные, короче говоря, этот юноша имел несколько мрачный вид. Познакомившись, мы решети для пробы открыть одну из трех бутылок прямо на кухне, что и проделали с большим удовольствием. Вино в духовке нагрелось до оптимальной температуры, и можно было уже звать всех остальных, но мы не торопились и мирно беседовали, попивая горячий "Гетап". Кстати, после того, как Цой мне представился, я довольно долго думал, что "Цой" - это кличка, так же, как и "Рыба".
Клички у нас были очень интересные, разнообразные и веселые. Начиная с традиционных - Свин, Рыба, Шмель, они уходили в экзотику, а то и вовсе в абсурд: Хуа-Гофэн, Пиночет (Пиня), Монозуб, он же Панкер, которого прозвали так за отсутствие одного переднего зуба, Кук и Постер, Птеродактиль, Алкон, Коньячник, Юфа, Юфинсын (пишется в одно слово) и даже Юфинсынсын. Понятно, что последний являлся учеником Юфинсына, который, в свою очередь, был учеником самого Юфы. А что стоит простая, на первый взгляд, кличка, вернее - имя - Севка. На самом деле этого парня, который одно время играл на гитаре в группе Свина, звали по-другому, но когда он впервые появился у Свина дома, то мама Андрея прижала руки к груди и воскликнула: - Боже, как он похож на Севку в молодости! И стали его звать "Севкой в молодости" или просто -Севкой.
Разговорились мы с Цоем, естественно, о музыке. Когда я спросил его о любимых группах, то он, помолчав, сказал: "Битлз". Это настолько не вязалось с его внешним видом, хотя все мы были тогда хороши, что я сильно удивился. В дальнейшем выяснилось, что вкусы у нас очень схожи: "Битлз","Стоунз", Элвис Костелло, "Генезис", новая волна, в общем, традишенал. Это было приятно - я любил традиционный рок и с удовольствием делился своими впечатлениями. Цой, хотя и был менее разговорчив, поддерживал беседу не без интереса, сказал, что в свою очередь удивлен тем, что такому человеку, как я, нравится "Битлз" и "Генезис", мы посмеялись и отправились к друзьям крайне довольные друг другом, горячим вином и содержательной беседой.
Через некоторое время произошло событие, которое заметно укрепило нашу дружбу и простимулировало Цоя, да и меня тоже, заняться сочинительством всерьез.
Музыкальная активность, которую развил Свин, естественно, не могла остаться незамеченной на сером фоне русской музыки начала восьмидесятых. Любой коллектив, занимающийся роком, моментально становился известным в тех или иных кругах, ну и в КГБ, естественно. Рок группы привлекали к себе жадное внимание со всех сторон - и тинэйджеры, и критики, и работники исполкомов, и правоохранительные органы имели с них свой кайф. Кому удовольствие от музыки, кому - повышение по службе за арест опасного идеологического диверсанта.
Перестройку общественного сознания начал в 1980 году известный московский музыкальный критик Артем Троицкий. Он прозорливо решил идти другим путем во всем, что касалось развития рока в России. До сих пор это была, в основном, музыка деклассированных для деклассированных (были, правда, и исключения). Артем же повел мощную атаку на "высшие", так сказать, слои советского общества, на так называемую интеллигенцию, на Пресс-центр ТАСС, на Союз журналистов, на радио, на телевидение (это в те-то времена!) и тому подобное. Он устраивал маленькие полудомашние концертики разным андеграундным певцам и приводил туда представителей московской элиты, которые при желании "нажимать на кнопки" у себя в офисах. При этом Артем обладал хорошим вкусом и юмором, а также был хорошо осведомлен о предмете, которым занимался, то есть о рок музыке во всех ее ипостасях. Вообще он был интересным человеком и отдавался работе с азартом. Я пишу - был, имея в виду дела десятилетней давности, а Троицкий и по сию пору не менее интересен и деловит и знает о роке еще больше, чем в восьмидесятом (что естественно). Глаза мои, уставшие от журналистов и комментаторов-дилетантов, ни хрена не знающих о рок музыке и с видом знатоков рассуждающих о ней по телевидению и на страницах толстых книг собственного производства, глаза мои бедные отдыхают, когда я вижу на экране знакомое спокойное лицо, и уши мои релаксируют от его печального ироничного голоса.
Разумеется, Артем вовсю пропагандировал в Москве "Аквариум" и молодой "Зоопарк". Но поскольку, кроме рок-н-ролла, его очень интересовала новая музыка, а в частности - панк, он, конечно, вышел на Свина. Я не помню подробностей их знакомства, по-моему, это было сделано через Майка, который уже довольно часто катался в Москву с концертами. Знакомство началось с телефонных переговоров. Майк дал Свину телефон Артема или Артему - Свина, в общем, они созвонились и долго о чем-то говорили, причем Свин все время громко смеялся. Переговоры закончились тем, что Свину и компании было сделано приглашение в Москву на предмет исполнения перед публикой своих произведений. Где состоится концерт, когда, какой будет выставлен аппарат и будет ли он вообще, мы не знали - об этом речи не было. Не было также и речи об оплате концерта - в этом плане Артем перед любым ОБХСС чист как слеза.
А ведь это был самый опасный момент в устройстве любых рок концертов - многие устроители в те годы садились в тюрьму за то, что собирали с публики и выплачивали музыкантам суммы, по нынешним меркам смехотворные, но сроки за них получали самые настоящие, вполне современные, так что порой прокуратура смеялась последней.
Вообще было впечатление, что устройство рок-сейшенов приравнивалось властями к бандитизму - так отчаянно с ними боролись. Музыкантов и устроителей разгоняли, били, водили на очные ставки, как я уже говорил, сажали... Иногда зрителей запирали в зале в качестве заложников (как на одном из концертов "Россиян" в Ленинграде), по одному вызывали на беседу и, не стесняясь в средствах, "кололи" - у кого куплены билеты, сколько заплачено и так далее... Конфисковали по крохам и с немыслимым трудом собранную аппаратуру, а иногда дружинники просто разбивали ее на сцене - милиция так откровенно рук не марала, предпочитая действовать в кулуарах, а дружинника - поди найди потом. Разобьет такой молодой урод усилитель, проткнет ногой динамик стоимостью рублей в двести - а по тем временам для рокеров это были большие деньги - и ищи его, свищи ...
Но деньги, однако, были нужны, поскольку игра в рок-группе ни в коей мере не являлась тогда для музыкантов статьей дохода, это была чистая декоммерция - вложения во много раз превышали доходы. Такой вот своеобразный был "период накопления" потенциала. На суммы, полученные с концертов даже за год, даже если группа более или менее регулярно выступала, что было очень сложно, было нереально покрыть все затраты, связанные с приобретением аппаратуры, транспортировкой и прочей суетой. Выкручивались кто как умел - одни спекулировали динамиками, другие играли на свадьбах, в ресторанах, работали на заводах, сами обучались профессии инженера-электронщика и паяли усилители... А ведь надо было еще кушать... Кушать и еще и слушать, а пластинки тоже денег стоят ,и немалых, если, конечно, это хорошие пластинки.
Но в это трудное время находились люди, к которым я до сих пор не перестаю испытывать глубокое уважение, которые все-таки делали концерты и платили музыкантам деньги. Наживались они при этом или нет - это не мое дело и, вообще, ничье! Могу только с уверенностью сказать одно - за такой риск они могли бы получать и побольше. Да и дело-то было хорошее - во всяком случае уж лучше обвешивания старушек мясом, за счет которого тысячи краснорожих продавцов живут припеваючи.
Но Артем денег нам не сулил - он предлагал чисто рекламную поездку, а нам она как раз была нужна, да и хотелось поиграть на публике - не было еще тогда такого отчаянного менеджера, который бы рискнул устраивать концерт Свину и его друзьям.
На подготовку этих грандиозных гастролей ушло недели примерно две. Было выпито умопомрачительное количество сухого вина, написана целая куча новых песен и записана магнитофонная лента под названием "На Москву!!!" - хотел бы я знать, где она сейчас, - вещь была очень достойная.
Запись, которая одновременно являлась для всех и репетицией будущего концерта, была произведена дома у Свина в течение недели на два магнитофона "Маяк-стерео", скорость 19,5, в общем, Хай-Фай. Там пели все - и "Палата ? 6", и Юфинсын, и я, и, разумеется, "Автоматические удовлетворители" - Свин, Кук и Постер. Когда запись была закончена и выбраны дни для поездки - суббота и воскресенье, поскольку все работали, а прогуливать боялись или не хотели, стали думать и гадать, кто же поедет и кто на чем будет играть. Однозначно ехали "АУ" - Свин, Кук и Постер, остальных вроде бы и не звали, но поехать хотелось многим, и Свин сказал, что все трудности с ночлегом и прочим он решит с Троицким сам, и кто хочет ехать, может смело составить ему компанию.
- Он звал "АУ" - а, может, у меня в "АУ" сейчас десять человек играет - принимай, дорогой! - обосновал Свин свое решение.
Присоединиться к знаменитой рок-группе решили я, Дюша Михайлов, Олег - то есть вся группа "Пилигрим", Цой, Пиня и в последний момент - Монозуб (он же Панкер). Рано утром в пятницу я позвонил Олегу, и мы, ни свет ни заря, поехали на Московский вокзал за билетами. Отстояв очередь, мы купили их на себя, на Цоя и Монозуба - "АУ", Пиня и Дюша сказали нам за день до этого, чтобы мы за них не беспокоились, мол, с билетами они разберутся сами.
Пятница у всех нас была свободным днем - мы собирались устроить генеральную репетицию и заранее отпросились с работы и учебы. Репетиция началась в полдень. Для начала мы купили сухого вина и стали прикидывать, каков же будет окончательный репертуар. В общих чертах решив этот вопрос, на что ушло часа два с половиной, мы купили еще сухого. Мы не были миллионерами, просто сухое тогда стоило 1 рубль 07 копеек, ну в крайнем случае - 1 рубль 17 копеек, ну а уж если из дорогих захочется - 1 рубль 37 копеек.
Затем принялись решать, кто на чем и с кем будет играть - музыкантов было много, и каждому хотелось блеснуть своим мастерством перед столичными ценителями изящных искусств. Кое-как и этот трудный вопрос был решен, но тут пришел Монозуб (он же Панкер) с целой сеткой пива, которое вызвало у всех присутствующих такую бурю восторга, словно бы с утра ни у кого во рту маковой росинки не было.
Пиво не располагает к активным действиям, и мы решили немного отдохнуть от репетиции и послушать музыку. Некоторое время мы блаженствовали, отдыхали, набирались сил перед дальней дорогой, но вскоре, когда пиво стало подходить к концу, Свин сказал, что надо и совесть иметь, делу - время, потехе - час, надо продолжать репетицию, и отправил Пиню и Кука в магазин за сухим. Они вернулись очень быстро и принесли, кроме сухого, еще и "Стрелецкой", к которой, расталкивая друзей локтями, бросился Монозуб (он же Панкер), крича, что ему полагается штрафная.
Выпив стаканчик, Монозуб попросил повторить. Повторив, он посмотрел на нас покрасневшими слезящимися глазами и категорично заявил, что в таком виде ни в какую Москву нам ехать нельзя.
- А в чем, собственно, дело? - спросили мы. - Мы прекрасно себя чувствуем.
- Да вы посмотрите на себя! Куда вы поедете? Панки называется! Да вас всех, кроме Свина и Постера, нужно срочно подстричь! Что это за хиппанский вид? Свин! Где ножницы? Сейчас я вас быстренько всех...
Он схватил поданные Свином ножницы и двинулся к Олегу. Тот слегка повел мускулистыми плечами и посмотрел на Панкера чистым ясным взглядом. Монозуб (он же Панкер) тут же изменил маршрут и направился к Пине. Пиня остановил его, вытянул вперед правую руку, посмотрел на нее зачем-то и после этого решил, что подстричься не мешает. - Стриги давай! - энергично скомандовал он Панкеру. Я вдруг тоже ощутил непреодолимое желание немного укоротить свою прическу и сказал: <Панкер, я буду за Пиней>. За мной очередь занял Цой, но до него ножницы Панкера не добрались, так как только он разобрался с моей головой, как Олег испуганно закричал: - Мужики, до поезда час остался, надо бежать!
- Андрюха, а когда ваш поезд? - спросил Цой у Свина.
- А тогда же, когда и ваш.
- А как вы... вы же не знали, какие мы купили билеты...
- А у нас и нет билетов. Главное - сесть в поезд. На ходу не выкинут!
Обсуждать это было уже некогда, и мы ринулись на вокзал - через магазин, естественно. Свин успел только дать нам телефон и адрес конспиративной квартиры в Москве, где мы все должны были встретиться с Троицким: - На всякий случай. Вдруг в разных поездах поедем. Так и случилось. Из поезда, в котором поехали мы с Олегом, Панкер и Цой, наших друзей вытолкали взашей злобные проводники, но мы не особенно волновались за Свина и Ко - в крайнем случае купят билеты - деньги на это у них были, их просто не хотелось так бездарно расходовать.
Мы доехали до столицы без особых приключений, замечательно выспались в пути, хотя и провели ночь в сидячем вагоне. Сухое вино, пиво, "Стрелецкая", а потом, уже в поезде, опять сухое - оказали благотворное снотворное действие, и нас во сне ничто не беспокоило. В Москве, прямо на вокзале, нас покинул Панкер - у него были какие-то свои дела в столице, и он обещал вечером позвонить на конспиративную квартиру и подъехать прямо туда.
Чувствовали мы себя превосходно. Впереди были наверняка интересные новые приключения, огромный незнакомый город, новые знакомства, концерт и, наверняка, выпивка в хорошей компании. В том, что компания будет хорошей, мы не сомневались - если не найдется таковой в Москве, то и наша нас вполне устраивала. Мы не были отягощены никакими вещами, что нужно битнику на два дня? Пара пачек дешевых сигарет, а они продавались на каждом углу, и крепкие ботинки для болтания по улицам в любую погоду. По словам Троицкого, гитарами и барабанами нас должны были обеспечить на месте, и поэтому мы прибыли налегке. Итак, в руках у нас ничего не было, лишь у Цоя на плече болтался какой-то предмет - нечто среднее между армейским вещмешком и маленьким надувным матрасом.
- Куда пойдем? -спросил прагматичный Олег.
- Поехали в центр, - сказал Цой.
- Поехали.
И мы поехали, путаясь в схеме-пауке московского метро, теряя в толпе друг друга и снова встречаясь, хихикая и удивляя собой невинных, простоватых, как нам тогда казалось, москвичей, еще не знакомых с панками и битниками. Довольно долго проплутав в подземных переходах станции "Проспект Маркса", мы наконец-то нашли выход на поверхность и вышли на нее. - Пошли похаваем где-нибудь, - предложил Олег. Мы были не против и довольно быстро набрели на какую-то столовую, где и получили скромный, но плотный завтрак: по два двойных гарнира - 16 копеек на брата.
В какой еще стране большую глубокую тарелку макарон с мясным соусом вы можете получить за 16 копеек? Ну-ка, переведите в доллары - даже по курсу (рыночному) 1981 года - один к пяти. Сосчитали? Совершенно верно - три целых и две десятых цента. Был я в Америке, был, и уверяю вас, что в 1990 году т- тоже.
События разворачивались самым замечательным образом. Проглотив последнюю макаронину, Олег сказал:
- Похавать с утра - первое дело.
- Да-да, - сытыми довольными голосами ответили мы с Цоем.
- Давайте теперь найдем-ка где-нибудь лавочку и посидим, покурим, - предложил Цой.
Что за чудесный город - Москва! И лавочку мы тут же нашли, и стояла она не на тротуаре, а во дворике какого-то не то музея, не то института, в общем, там было красиво и никто не мешал нам отдыхать - нам просто явно везло в это утро.
- Сейчас начинается программа под названием "Волшебный мешок Цоя!" - громко и торжественно сказал Цой.
Мы с Олегом были заинтригованы этим заявлением и молча стали ждать начала представления.
Цой снял с плеча свой мешок и достал оттуда продолговатый предмет, завернутый в газету. Потом он достал плоскую квадратную коробку, завернутую в газету. Потом он достал короткий цилиндр, завернутый в газету. Потом он достал длинный узкий цилиндр, завернутый в газету. Потом он быстро развернул все газеты, мы увидели перед собой на снегу небольшой кусок балыка, коробку шоколадных конфет, граненый стакан и бутылку коньяка.
Моя шариковая ручка бессильна описать то чудесное состояние, в котором мы пребывали следующие два часа. Хочу только отметить, что блаженство было вызвано не тем, что мы пили Коньяк и ели Балык и Шоколадные Конфеты, а тем, что все это просто было вкусно так же, как и макароны. Мы не были снобами и смотрели на жизнь практически - ведь на самом деле макароны с мясным соусом не менее вкусны, чем коньяк и шоколадные конфеты.
Вот так незаметно подошло время ехать на конспиративную квартиру, где мы должны были встретиться со второй партией наших битников и с Артемом. Это было где-то в районе Кузнецкого Моста.
Мы быстро добрались до места и, не дойдя до нужного нам дома, увидели на улице всех наших друзей - Свина, Кука, Постера, Пиню и Дюшу.
- А-а-а-ы-ы-ы-р-р-!!! - заорали все одновременно, приветствуя друг друга. Несколько прохожих, оказавшихся в этот момент поблизости. - пара старушек и трое-четверо довольно крепких взрослых мужчин, шарахнулись в разные стороны с таким испугом, словно бы перед ними из-под земли вылезла какая-то страшная гадина. Я думаю, что если бы им на головы внезапно начал бы падать парашютный десант НАТО, это не вызвало бы такого испуга с их стороны, возможно, мужчины даже немедленно вступили бы в бой "за Родину, за Брежнева", но тут они столкнулись с чем-то непонятным, загадочным, таинственным и незнакомым и испугались.
- Ы-ы-ы-ы-а-а-р-р-р-!!! - продолжали мы, а улица вокруг все пустела и пустела.
После исполнения ритуала приветствия мы стали делиться впечатлениями о поездке и первых часах в Москве. Выяснилось, что часть наших коллег доехала до Москвы, заплатив проводникам по десятке, но заплачено было не за всех, и ехавшим "зайцами" пришлось всю ночь бегать из одного туалета в другой, скрываясь от разгневанного невыгодным бизнесом проводника. Последний участок дороги - три или четыре часа, когда проводник устал и уснул, Дюша, Кук и Постер провели в туалете сидячего вагона. Это место и для одного-то малокомфортабельно, а для троих и на четыре часа... Ребята имели довольно помятый вид, но были веселы и готовы к новым подвигам.
- Что поделывали? - осведомились мы у Свина.
- А вы?
- Ну как, культурная программа - в центре погуляли, на Красной площади были, выпили слегка... - А мы были в музее Революции, - сказал Свин. Да, вот так проводят свободное время битники - не по Гумам и Рижским рынкам болтаются, а пожалуйста вам, - Красная площадь, музей Революции... Что только КГБ не устраивало, не понимаю.
- Это самый крутой музей в мире, - говорил восторженно Свин. - Мы там видели копию ботинок Карла Маркса - это незабываемое зрелище. Мы глаз оторвать не могли.
Кук, Постер, Пиня и Дюша согласно кивали головой - они разделяли восторг товарища по поводу увиденного.
- Ну вот, - сказали мы, - уже не зря в Москву съездили. Даже если концерт обломится, уже будет, что вспомнить.
- Ничего не обломится, - сказал Свин, - Троицкий обещал, а это - сила. Сила это или не сила, мы еще не знали, так как впервые имели дело с человеком, который публикуется в печати, которого все знают, и это нас бодрило.
- Троицкий - солиден! - закончил Свин. - Но мы ему покажем!
- Покажем, покажем, - согласились остальные "удовлетворители".
Глава 2
В дверь конспиративной квартиры звонил сам Свин, секретный код - последовательность длинных и коротких звонков - был известен только ему. Дверь открыл странный молодой человек - с интеллигентной бородкой, аккуратно подстриженный, в очках, косоворотке, простых каких-то брюках и солдатских сапогах. Он молчал, внимательно смотрел на нас и не двигался. Насмотревшись, он открыл дверь и сказал вежливо:
- Проходите.
Все это напоминало мне фильм "Операция "Трест"", и я чувствовал себя. если не Кутеповым, то, по крайней мере, Савинковым - уж никак не меньше собственной значимости.
Мы прошли в комнату, заставленную книжными полками.
- Садитесь, - второй молодой человек, точь-в-точь такой же, как и первый, встретивший нас, стоял у окна и показывал рукой на диван. Та же бородка, очки, те же сапоги, брюки, косоворотка, внимательные глаза того же оттенка, то же лицо. "Вот это конспирация", - подумал я и толкнул локтем Цоя. Тот взглянул на меня и хихикнул.
Загадочные бородачи взяли по стулу, сели напротив и спросили:
- Ну как?
- Да ничего себе, - ответил Свин. "Это что, пароль, что ли?" - подумал я.
- А где Троицкий? - спросил Свин.
- Троицкий подойдет попозже. "Шеф появится в последний момент", - подумал я.
- Ну, познакомимся, - сказали бородачи.
- Рыба, - сказал я, протягивая руку "крючком".
- Цой.
- Свин.
- Пиня...
Мы чувствовали, что перехватываем инициативу и становимся хозяевами положения. Наши крючки окружили бородачей со всех сторон, и они неуверенно протягивали руки, не зная, как ответить на приветствие. Свин встал и помог им, показав, как нужно сжимать руку.
- Володя.
- Сережа.
Хозяева поздоровались со всеми по очереди. Они оказались братьями-близнецами и самыми настоящими битниками, как потом выяснилось. Как-то сразу все почувствовали себя свободнее, сели поудобней, бородачи тоже расслабились, и Володя сказал: - Послушайте нашу работу. Он поставил на магнитофон ленту и включил аппарат. "Дамы и господа. Товарищи. Сейчас перед вами выступит всемирно известная группа "Мухомор" - отцы новой волны в Советском Союзе. В своих песнях ребята поют о природе, о женщинах, о любви к своей великой стране. Искренность их песен снискала им мировую популярность". "Мухомор", - сначала по-английски, а затем - по-русски произнес с ленты мужественный голос. А потом началось такое, что мы принялись дико хохотать, бить друг друга по плечам и головам, топать ногами и рыдать от восторга. На записи мужественные и немужественные голоса читали стихи под фонограммы музыкальных произведений, которые в то время наиболее часто звучали по радио и телевидению и являлись фирменной маркой советского вещания - от "Танца с саблями" Хачатуряна до Джо Дассена и Поля Мориа. Стихи же были безумно смешные и абсурдные, приводить их я здесь не буду, хотя и помню наизусть достаточно много. Если хотите - приходите ко мне, я вам почитаю, а еще лучше - обратитесь к самим "Мухоморам".
В общем, бородачи были нашего поля ягоды, а может быть, мы - их поля, это неважно. Главное - мы моментально нашли общий язык и стали рассказывать друг другу о бесчинствах, которые мы творили в Ленинграде, а они - в Москве.
Неожиданно раздался звонок в дверь - звонили <кодом>, но хозяева попросили нас всех замолчать, выключили магнитофон, Володя пошел открывать дверь, а Сережа остался в комнате. Володя вернулся к нам в сопровождении молодого человека все в тех же солдатских сапогах, и мы поняли, что это еще один "Мухомор". Нам было приятно, что задолго до концерта публика уже потихоньку собиралась.
- Свэн, - представился вновь прибывший.
- Свин, - сказал Свин, протягивая руку. Вошедший вопросительно посмотрел на всех присутствующих, помолчал, потом с нажимом повторил:
- СВЭН.
- Свин, - улыбаясь, ответил Свин. Очевидно, юноша подумал, что его дразнят, и не знал, как поступить, - обижаться на такую глупость не позволяло вроде бы реноме "Мухомора", но нужно было что-то делать - все смотрели на него и ждали продолжения, и он сказал уже без нажима и с интонацией "ну ладно вам":
- Свэн.
- Свэн, да это Свинья, его зовут так, - выручил друга Сережа.
- Свэн, - повторил совсем смешавшийся Свэн. Все окончательно развеселились, в том числе и Свэн, и продолжили прослушивание записи "Мухоморов", попивали чай с бубликами, отогревались в уютной теплой квартире. Мы совсем было разомлели и стали даже подремывать, как пришел Троицкий.
После прозвона, естественно, "кодом", он влетел в комнату, не раздеваясь, окинул нас всех цепким взглядом, сказал "привет" и вызвал Свина на лестницу для конфиденциальной беседы. Через пять минут (вот это деловой разговор!) Свин вернулся и сказал:
- Одевайтесь, поехали. Все в порядке. Концерт будет. Троицкий выставляет бухалово, играть можно всю ночь. Аппарат есть. И мы двинулись по вечерней зимней Москве - впереди, выдвинув рыжеватую бороду, известный музыковед, за ним - восемь молодых людей совершенно неописуемого вида, и завершали шествие трое в солдатских сапогах, двое из которых были абсолютно на одно лицо.
Дорога была неблизкой - троллейбус, метро, трамвай, и наконец Артем сообщил: - Приехали.
Мы вошли в подъезд большого "сталинского" дома, и Артем позвонил в одну из квартир - уже без всякого кода. Дверь открыл очередной бородач, но не стал сверлить нас глазами, а спокойно пригласил проходить. Он оказался известным в Москве художником-концептуалистом, а когда мы увидели пару его работ - объявления, какие висят на столбах и заборах всех городов, - на тетрадных листочках в клеточку и с отрывными телефонами, - мы поняли, что он тоже битник, и признали за своего. Текст объявлений Рошаля (так звали хозяина) абсолютно соответствовал нашей гражданской позиции : "Меняю себя на все, что угодно" и "Мне ничего не нужно".
В квартире оказались пара электрогитар - бас и шестиструнная, один барабан "том", бубен, бытовой усилитель и пара колонок. Все это было заблаговременно собрано московскими любителями панк-рока. Артем предложил нам собраться с силами, настроиться и репетнуть - до прихода публики, по его словам, оставалось еще около часа, а сам, взяв с собой Пиню, отправился в винный магазин.
До их возвращения, конечно, ни о какой репетиции не могло быть и речи, а когда Артем и Пиня вернулись, то зрители уже начали собираться. К нашему удовольствию, публика была именно та, которую мы бы хотели видеть на нашем выступлении. Пришли какие-то пожилые розовощекие мужчины в дорогих джинсах и кожаных пиджаках, с золотыми браслетами часов, женщины снимали меховые шубы и оказывались в бархатных или шелковых платьях, увешанные, опять же, золотом, а мы тихо радовались предстоящему веселью и думали, что бы такое учинить посмешнее.
- Они на панк-рок всегда так наряжаются? - спросил Свин у Артема. Артем промолчал. Он дико волновался - это было видно. Он только сейчас воочию увидел нас такими, какими мы были наяву, а не в его размышлениях о советском панк-роке, а на фоне его золотых гостей мы выглядели ой-ой-ой как специально.
- Да-да-даваите, выпейте и начинайте, - сказал Артем. - То-то только не волнуйтесь. Если сегодня все пройдет нормально, завтра будет концерт в настоящем зале, - подбодрил он нас.
И мы начали.
Первым играл Цой. Он спел одну из двух написанных к тому моменту песен - "Вася любит диско, диско и сосиски". Песня была слабенькая, серая, никакая. Удивительно то, что, написав "Васю", Цой на этой же неделе сочинил замечательную вещь "Идиот", которую ни на одном концерте никогда не исполнял, а песня была классная - жесткая, мелодичная, настоящий биг-бит. На ее основе Цой потом написал "Бездельника ? 2". Но все это было впереди, а пока Цой пел своего "Васю" и явно при этом скучал. Публика приняла его тепло, но без восторга и стала ждать следующих номеров.
Следующим номером был я. Поскольку ножницы Панкера успели пройтись по моей голове, я выглядел более экстравагантно, и зрители насторожились. Я проорал им свой рокешник на стихи Панкера "Лауреат" - десять лет спустя его станут играть братья Сологубы и их "Игры": Я - никто и хочу им остаться, Видно, в этом и есть мой удел - Никогда никем не называться. Не устраивать скандалов и сцен. И припев: Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Ля -ля -ля-ля-ля-ля-ля-ля, Ля-ля-ля-ля-ля!
Во втором куплете один раз звучало слово "насрать", и зрители несколько оживились - начиналось то, ради чего они надевали золотые серьги и бриллиантовые колье, то, чего они так хотели, - начинался загадочный, таинственный, незнакомый панк-рок... Потом я спел слабенькую панк-песенку "Я пошел в гастроном" и мой главный хит - "Звери", который очень понравился Артему. Таким образом, Цой и я немного разогрели публику, и на бой вышли "Удовлетворители" - Свин, Кук и Постер. Постер бил в бубен, поскольку был уже настолько пьян, что даже с одним барабаном справиться не мог. Свин был освобожденным вокалистом, но в некоторых песнях брал гитару и издавал пару звуков, Кук играл на гитаре, Цоя они попросили помочь им на басу.
Начали "АУ" с песни Макаревича "Капитан корабля" ("Случилось так, что небо было синее, бездонное..."). Первый куплет игрался так же, как и у "Машины", а дальше начинался бешеный моторный панк-рок с упрощенной гар-монией, и заканчивалась песня троекратным повтором: Забыли капитана, Забыли капитана, Забыли капитана Корабля-бля-бля-бля...
Вина Артем купил вволю - с расчетом на всю ночь, и поэтому та часть битников, которая не участвовала в музыцировании, не скучала и развлекалась вовсю. Мы наблюдали за зрителями - те были в восторге. Никогда не угадаешь, что человеку нужно, - такое это загадочное создание. Свин крыл матом с импровизированной сцены, снимал штаны, а дамы в жемчугах и их спутники млели от восторга и искренне благодарили Артема за прекрасный вечер, который тот им организовал.
Свин так разошелся, что мы не на шутку заволновались. "Вот-вот свинтят нас всех того и гляди",- думали мы, а Дюша и Панкер просто встали и, от греха подальше, уехали в Ленинград. Тем не менее концерт продолжался. Жемчужные и меховые дамы принялись тоже попивать портвейн, и не без удовольствия, как мы заметили. Их кавалеры не отставали, и вскоре зрители были уже в одинаковом состоянии с музыкантами. Троицкий сиял - он почти не пил и наблюдал за происходящим. "Вот он, эффект панк-рока, - думал Артем. - Вот те ребята, на которых нужно ставить". Я не уверен, что он думал именно так, но по выражению его лица было видно, что мы полностью оправдали его надежды. Встал вдруг Пиня и под аккомпанемент "АУ" спел свою безумную песню "Водка - вкусный напиток" на музыку Майка. Пел он шикарно: на протяжении всего произведения отставал от музыки ровно на четверть, и получалось что-то невообразимое. Специально так сделать очень сложно: Делают сок из гнилья и отходов, Делают сок из поганого дерьма, А в водку входит корень женьшеня, И вот поэтому водку я пью И очень долго на свете живу. Я, один только я!.. Зрители медленно сползали со стульев на пол. Добил их Свин, спев двадцатиминутную композицию "По Невскому шлялись наркомы" - я до сих пор считаю, что это лучшая русская песня в панк-роке, и никто меня не переубедит. Если вы помните ранний "Дорз", а если не помните, послушайте "Аквариум" - "Мы пили эту чистую воду" - это из той же оперы. Мощный, в среднем темпе, постоянно повторяющийся рифф, напряжение нарастает и нарастает, певец импровизирует - все вместе это создает очень сильное давление на слушателя.
Троицкий жал нам руки и говорил, что мы выступили просто замечательно. Довольные слушатели расходились по домам с сияющими от портвейна и высокого искусства лицами, и мы одевались: Артем собирался отвезти нас на очередную конспиративную квартиру, где нас ждал ужин и ночлег. Правда, часть музыкантов во время исполнения "наркомов" попадала прямо на сцене и моментально заснула, так что заканчивал песню один Свин. Оставив павших бойцов панк-рока ночевать у Рошаля, мы поехали с Троицким.
Переночевав у приятельницы Артема, мы позавтракали вкусным московским мороженым и пошли в гости к нашему менеджеру - он жил неподалеку. Троицкий нас уже ждал. Он дал нам послушать массу незнакомых нам панк-групп, порассказал кучу интересного о музыке и музыкантах, дал кое-какие советы. Мы были в восторге от него и от приема, который Артем организовал в Москве неизвестным ленинградским панкам. Всем был понятен риск, на который шел известный уже журналист, и это вызывало уважение.
Артем повез нас на место следующего концерта - в какой-то подростковый клуб, где репетировала какая-то подростковая группа и стояла настоящая, хоть и невысокого класса, аппаратура - усилители, колонки, барабаны, микрофоны и прочая и прочая... Это выступление было менее интересно, хотя звук и был много лучше, - Олег работал за ударной установкой, а он был очень сильным барабанщиком даже по нынешним меркам, Цой и я имели практику игры в группе и создавали гитарой и басом довольно плотное, "правильное" звучание, но чего-то не хватало, не было состояния "пан или пропал", не было задора, не было всего того, что помогает музыкантам устраивать порой просто фантастические концерты.
Публике мы, правда, опять понравились, хотя на этот раз нас слушали московские музыканты, от которых (не только московских, а вообще - от рокеров) похвалы добиться очень трудно. Кто-то, однако, плюясь, ушел из подвала, где располагался подростковый клуб, через пять минут после начала концерта, ну что ж - на всех не угодишь. Зато Троицкому все понравилось еще больше, чем за день до этого, и он познакомил нас с невысоким парнишкой, которого охарактеризовал как замечательного московского скрипача. Парнишка оказался вовсе не парнишкой, а молодым мужчиной, просто у него было очень подвижное выразительное лицо и необычайно живые задорные глаза. Это был Сережа Рыженко - отличный музыкант, поэт и актер, который впоследствии сыграл довольно большую роль в судьбе как нашего с Цоем творчества, так и моего лично.
Артем, что называется, передал нас с рук на руки Сережке и горячо всех поблагодарил. Он был искренне растроган и ужасно доволен удачно проведенным экспериментом по внедрению в столицу панк-рока. Итак, наш менеджер простился с нами, узнав предварительно, нет ли у нас проблем. Проблем не было, и мы отправились с Рыженко в гости к его друзьям, где нам пришлось дать еще один концерт, правда, на этот раз уже камерный - тихий и пристойный. Все уже устали бесчинствовать и хотели спокойно поесть и отдохнуть. Рыженко спел нам несколько своих песен, несколько взбодрив уставших битников, - это был настоящий артист, он проигрывал каждую песню как маленький спектакль с захватывающим сюжетом, это было эдакое "фэнтези" - "Алиса в стране чудес" или что-то вроде того, это было просто здорово. Мы были трезвы, довольны всем и всеми, ну и собой, разумеется. Все шло как по маслу. Обменявшись телефонами с Рыженко и его друзьями, мы отправились на вокзал, где без проблем купили билеты, сели в поезд и преспокойно, в сладких снах доехали до Ленинграда - воистину, судьба хранила нас от неприятностей, которыми могли бы закончиться наши музыкальные игры.
Мы не занимались политикой в отличие от всего многонационального народа и, естественно, не были теми кухарками, которым наши мудрые вожди могли бы вручить бразды правления государством. Я приходил к Цою в "дом со шпилем" на углу Московского и Бассейной, мы сидели и слушали Костелло и "Битлз", курили Беломор, пили крепкий сладкий чай, которым нас угощала Витькина мама, потом ехали ко мне на Космонавтов, слушали "Ху" и "ЭксТиСи", потом... Выбор был широк - идти к Олегу и слушать "Град Фанк" и "Джудас Прист", идти к Свину и слушать Игги Попа и "Стренглерз", ехать к Майку и слушать "Ти Реке", пить кубинский ром с пепси-колой и сухое, ехать к Гене Зайцеву, пить чай и слушать "Аквариум"... И говорить, говорить, говорить обо всем, кроме политики и футбола.
Мы были полностью замкнуты в своем кругу, и никто нам не был нужен, мы не видели никого, кто мог бы стать нам близок по-настоящему : по одну сторону были милицейские фуражки, по другую - так называемые шестидесятники - либералы до определенного предела. Тогда они нас не привлекали. Я знаю много имен настоящих честных людей этого поколения - и тех, кто погиб, и тех, кто уехал, но это единицы, и имена их так растиражированы, что покрывают собой все то же серое большинство, но теперь уже либеральное, которое стоит с застывшей ритуальной маской светлой интеллигентной печали на лицах под песни Окуджавы, а потом идет ругать КПСС в свои конторы, чертить чертежи новых ракет и пить водку на лестничных площадках своих учреждений.
Заходили мы иногда и к Гене Зайцеву - я уже упоминал это имя. Гена был главным ленинградским хиппи, и в его квартире (вернее - квартирах. Гена был одержим обменом жилплощади - он хотел жить в центре и с каждым годом все ближе и ближе к нему подбирался) было много интересного : кипы фотографий разных хипповых тусовок, горы самиздата, полки, заставленные альбомами с различной музыкальной информацией, книги, пластинки и прочие атрибуты независимого молодого человека. С Геной я познакомился на пластиночном "толчке" и одно время бывал у него довольно часто - меня интересовало все новое, а о хиппи я знал очень мало. Цой тоже порой захаживал со мной к Гене, но относился к его убеждениям скептически, как и я через некоторое время стал к ним относиться. Все-таки хиппи - это было четкое сообщество, все тот же коллектив с какой-то своей иерархией, своими законами, со своим специальным языком, который сейчас ошибочно называют слэнгом. А какой же это слэнг - просто искаженные английские слова, и только, которые, будучи произнесены правильно по-английски, означают то же самое, что и на хипповском слэнге. Хиппи нам быстро надоели, но с Геной у нас остались хорошие приятельские отношения, не затрагивающие его идеологию. Он знал практически всех ленинградских музыкантов, сам время от времени устраивал концерты, знал все последние рок-новости, и у нас всегда было о чем поговорить. И мы говорили, гуляли, бродили по городу, радовались солнцу, снегу, весне, осени, лету, траве, домам вокруг, друг другу - радовались почти всему. А на то, что не радовало, просто не обращали внимания.
Зима подошла к концу, я всю весну прорепетировал с Пашей Крусановым в его группе "Абзац", где игралось нечто аквариумоподобное, а Цой написал несколько новых песен, в том числе "Бездельника ?1":
Гуляю, я один гуляю. Что дальше делать, Я не знаю.
Глава 3
Лето - золотая пора для битничества. Зима тоже для этого золотая пора, так же, как весна и осень, но летом меньше проблем с одеждой. К этому лету Цой сшил себе штаны-бананы. Шить он не умел, и это была его первая портновская работа. Но штаны получились ничего себе, правда, без карманов - он еще не освоил такие детали. На процесс изготовления этих брюк ушло довольно много времени - битники ко всему подходят творчески. Надо сказать, что Цой неплохо рисовал : у него за плечами была художественная школа, и некоторое время он учился в Серовнике - художественном училище, откуда ему пришлось уйти за то, что он чрезмерно, по понятиям педагогов, много времени тратил на гитарные экзерсисы. Это шло в ущерб изучению истории КПСС и других важных дисциплин, без знания которых абсолютно немыслим нормальный советский художник. Цой поступил в ПТУ и стал учиться на резчика по дереву - с пространственным воображением у него все было в порядке, и он, распоров старую школьную форму, соорудил выкройку модных "бананов".
Кстати, о бананах. Модными в 1981 году они, как вы помните, не были, и на битников, идущих на десять шагов впереди прогресса и театра моды Вячеслава Зайцева, смотрели как на идиотов. Но дело в том, что у нас была информация из первых рук - песня группы "Безумные" ("Мэднесс") под названием "Багги траузерз" ("Мешковатые штаны") и пластинки с фотографиями этих известных на пяти шестых земного шара музыкантов. Покрой штанов "Безумных" показался нам интересным, и мы приняли это к сведению. Через пару лет, правда, вся золотая советская молодежь, а также прогрессивные кинорежиссеры и модные стареющие дамы тоже нарядились под "Безумных" в штаны-бананы, не подозревая, откуда здесь ветер дует. Эти же респектабельные люди иногда носили на шейных цепочках и никелированные украшения в виде лезвий от безопасной бритвы - это тоже вошло в моду. Слава Богу, они не знали, как и советская промышленность, штамповавшая эти красивые штучки, что это изначально считалось отличительным признаком некрофилов.
Лето. Мы сидим с Цоем в моей двухкомнатной крохотной "хрущобе" в прекрасном настроении - Цой только что продал на "толчке" три плаката с изображением Роберта Планта, нарисованные на ватмане разноцветной гуашью. Стены моей комнаты тоже сплошь увешаны Витькиной продукцией - это портреты Питера Габриела, Элиса Купера, Стива Хоу и многих других любимых нами музыкантов. Один такой плакат Цой оценивает в пять рублей, и на толчке их берут - работы качественные и оригинальные. Так что сегодня у нас куча денег, и мы выбираем варианты для наилучшего их вложения. Можно, например, купить сухого вина и поехать к Майку, а можно, наоборот, - купить сухого вина и пойти к Свину, можно еще купить сухого вина и пойти гулять - мы просто теряемся среди столь разнообразных возможностей. Я сижу на полу, а Цой - на моей раскладушке. Раньше у меня в этой комнате был диван, но случилось так, что наш друг Майк внезапно женился, и ему потребовалось срочно приобретать спальный гарнитур. Я пошел другу навстречу и поменялся с ним - я дал ему диван, а он мне - рок-н-ролльную пластинку группы "Харригейнз" - вполне нормальный битнический обмен.
Наконец мы решаем купить сухого вина и потом уже думать, куда с ним деваться. Мы проделываем эту несложную операцию, потом Цой покупает еще две магнитофонные пленки - они нужны так же, как вино, как вода, как воздух... Погрузив все это добро в сумки, мы неторопливо идем к электричке на станцию "Проспект Славы". Жара.
"В городе плюс двадцать пять - Лето...
Электрички набиты битком, Все едут к реке".
Такую вот песню сочинил Цой недавно и хочет показать ее кому-нибудь. Он очень внимательно прислушивается к чужому мнению о своих песнях. Отчасти это хорошо, отчасти - нет: целая куча хороших песен никогда впоследствии им не исполнялась потому, что кому-то они не понравились при первом прослушивании. Ну а кто, как не Майк и его милая жена Наташа могут сказать нам что-нибудь хорошее о Витькиной песне за стаканчиком сухого? И мы едем к Майку.
Вообще-то Майк нас ждал вчера, но всю последнюю неделю Цой пропадал со своей "восьмиклассницей", как он называл одну юную особу, с которой познакомился в училище. В ПТУ, где он резал по дереву, как и во всяком учебном заведении тех времен, существовала своя группа, куда Цой был приглашен в качестве гитариста и певца, и под его руководством этот ансамбль сделал, кроме традиционных "дымов над водой" и "капитанов корабля", несколько Витькиных песен. Это привело к тому, что Цой немедленно стал рок-звездой местного петеушного масштаба и получил свою законную долю почитания со стороны молоденьких девочек. Одна из них стала его подружкой - Цой проводил с ней много времени и возвращался домой просветленный и одухотворенный всем на зависть и удивление.
- Никогда бы не подумал, что я способен еще на такие романтические отношения, - говорил он.
В один из таких вечеров, вернувшись с очередной романтической прогулки, он, буквально за двадцать минут, сочинил свою знаменитую песню "Восьмиклассница", вернее, не сочинил, а зарифмовал все то, что с ним происходило на самом деле - от "конфеты ешь" до "по географии трояк". И получилось это просто замечательно.
Мы выходим на Витебском вокзале, раскаленном жарким июньским солнцем, которое светит почти круглые сутки. Олега с нами сегодня нет - он работает. После того как Олег покинул институт, он стал работать машинистом и водить длинные грузовые составы. Работа ему страшно нравилась - железная дорога была для него второй страстью после музыки и доставляла Олегу огромное удовольствие. Десять лет спустя он станет заместителем начальника станции "Ленинград - Сортировочная" и будет иметь большой вес в городском управлении, а сейчас он - машинист, и мы иногда приезжаем к нему на "Сортировочную" и покупаем вино у "дядей Вань" - так там называются люди, сопровождающие составы с портвейном и сухим, идущие в Ленинград из Грузии и с Украины. Мы выходим из здания вокзала и идем мимо ТЮЗа - замечательного строения, выполненного в стиле социалистического конструктивизма - в виде гусеничного трактора с прицепом. Цой, как художник, не может нарадоваться изобретательности и выдумке советских архитекторов, мы идем дальше и углубляемся в один из самых мрачных районов родного города - Боровая улица. Разъезжая, Звенигородская - лабиринты проходных дворов, помойки, муравейники коммуналок. В одном из таких муравейников, на седьмом этаже огромного дома, вросшего в асфальт, живут Майк и Наталья. Раньше Майк жил с родителями в отдельной квартире на Новоизмайловском, но женившись, он избрал свободу и поселился у Натальи в коммуналке.
Мы поднимаемся в крохотном лифте на последний этаж, звоним в один из бесчисленных звонков, украшающих дверь квартиры, и, минуя длинный коридор, входим к Майку в комнату. Она, как водится,, увешана плакатами - Болан, Боуи, Лу Рид, Джаггер, заставлена книжными полками и прочее, и прочее. На обоях написано по-древнегречески неприличное слово, но никто, кроме посвященных, не знает об этом - непосвященные думают, что это просто красивенький узорчик.
Майк, как всегда, серьезен, а Наталья, как всегда, весела - обычное состояние этой счастливой пары. Мы достаем вино и начинаем его дружно выпивать, причем Майк все время читает нам английские газеты и журналы, где сообщается о приватной жизни любимых им и нами рок-звезд. Слава Богу, хоть еще иногда переводит на русский. Но, по мере уменьшения количества вина, Майк все чаще и чаще забывает переводить, и беседа принимает довольно странный характер: Майк произносит длинный монолог по-английски, поворачивается к Наталье и восторженно говорит ей:
- Это гениальная история!
- Я что-то не совсем поняла, - отвечает Наталья, и Майк немедленно начинает урок английского языка.
Нам грозит опасность полностью выпасть из беседы, поскольку наши познания в английском весьма ограничены; и поэтому, чтобы вернуть Майка из Англии на родину предков, предлагаем сходить в магазин и пополнить наши подошедшие к концу запасы. Наталья предлагает продолжить банкет на улице, и все радостно поддерживают эту идею. В конце концов мы оказываемся на берегу Обводного канала, у тихих струй, под сенью лип... Струи, хоть и тихие, но мутные и довольно вонючие, а липы, возможно, вовсе и не липы, а какие-нибудь иные породы, но нас это не смущает - мы блаженствуем.
- Майк, я знаю, ты любишь Тургенева, - говорю я, - а мой любимый писатель - Гончаров. Давай выпьем с тобой за то, чтобы мы никогда не ссорились, как Гончаров с Тургеневым...
- Пошел ты в жопу со своим дзен-буддизмом, - говорит Майк, цитируя одну из наших любимых книг того времени -"Жизнь Максима и Федора", и под общий смех мы пьем на брудершафт.
Позвонил как-то Пиня и спросил: - На "Блиц" пойдете?
Вопрос был поставлен во множественном числе, поскольку моя мама уехала в отпуск, и в моей квартире постоянно сидели Цой и, в свободное от работы время, Олег.
- Что это за "Блиц"? - спросил я.
- Ну эти, грузины, которые "Битлз" играют.
- На "Блиц" пойдем? - спросил я сидевшего рядом Цоя.
- Что за "Блиц"?
- Ну эти, которые "Битлз" играют. Грузины.
- Не знаю. Впрочем, грузины - это интересно...
- Не знаю, - сказал я Нине, - а где, когда? Пиня ходил на все концерты, которые случались в нашем многострадальном городе, и всегда имел полную информацию о предстоящих гастролях всевозможных заезжих групп.
- Завтра в Юбилейном. Неделю будут играть.
- Так что, у них своих песен нет?
- Нет, только "Битлз".
- Слава Богу. Тогда можно сходить. Пойдем, Витька?
- Бесплатно - пойдем, - ответил Цой.
- Слышишь, Пиня, если бесплатно - пойдем.
- А кто платить собирается? Конечно, пройдем спокойно, как обычно. Никакой специальной техники бесплатного прохода на концерты у нас не было, мы просто спокойно ходили и все. Это был эффект "невидимок" - впоследствии мы с возрастом утратили это искусство, и взгляды контролеров стали зацепляться за наши фигуры. Но тогда, в 81-м, эти взгляды скользили по нам не останавливаясь, нас вроде бы и не было, и мы спокойно миновали контроль. Единственно, это не рекомендовалось делать при большом стечении народа - в таких случаях контролеры звереют и начинают действовать на ощупь - каждого входящего норовят потрогать - тут уже сложнее.
Музыку "Битлз" мы всегда были готовы послушать с удовольствием, - как раз в то время нас, а в особенности Цоя, тянуло на старую музыку, на старый биг-бит. Цою кто-то подарил пластинку "With the Beatles", и он слушал ее почти каждый божий день, у меня тоже было кое-что из начала шестидесятых, много старой музыки мы слушали у Майка, как-то постепенно отходили от зверств панк-рока и больше радовались красоте и чистоте интонаций вечно свежих и ярких шестидесятых. У Цоя начались каникулы, я только что расстался с институтом, и мы наслаждались теплом, свободой и прекрасной музыкой.
Олег предложил мне через пару недель съездить в Крым - у него начинался отпуск, и он, используя свое звание машиниста тепловоза, брался без проблем купить билеты на любое удобное для нас время. Цой, прослышав о наших планах, тоже попросился в компанию, и мы с радостью приняли его - еще зимой, во время наших оголтелых панковских гастролей, мы почувствовали, что психологически вполне соответствуем друг другу. Полный кайф! Через две недели - на Юг, завтра - на "Битлз", простите, на "Блиц"... Мы быстренько обзвонили всех битников - желающих пойти на концерт оказалось не так уж много, но кое-какая компания все-таки собралась.
На следующий день мы подъехали к Юбилейному часа за полтора до начала концерта - не имея билетов, всегда лучше иметь фору по времени, и были несколько ошарашены количеством желающих попасть на выступление вокально-инструментального ансамбля из Грузии. Такое было впечатление, что приехала Алла Пугачева или "Бони М" - огромная толпа окружала дворец спорта, а люди все шли и шли со всех сторон. Мы довольно скептически относились к советским официозным группам - они для нас попросту не существовали, и мы с удивлением наблюдали такой ажиотаж. Народу было очень много, что осложняло проникновение в зал, и мы рассредоточились по разным входам, на всякий случай заранее простившись : вдруг кому-то не удастся попасть. Но все обошлось - мы встретились с Цоем в холле, тут же подтянулся Олег, остальные битники мелькали там и сям в разношерстной толпе. Подошел Пиня и предложил пойти поискать удобные места. Кое-как мы пристроились, наконец, где-то высоко над сценой, но недалеко от нее - на каком-то ярусе или трибуне - как там это называет-ся... Свет погас, и мы оцепенели - на сцену вышла группа "Битлз". Никакой не грузинский вокально-инструментальный ансамбль, а натуральная группа "Битлз" - таково было первое впечатление. Парни из "Блица", видно, много времени потратили вместе с художниками, костюмерами, гримерами, парикмахерами и режиссерами, чтобы добиться такого эффекта. Это было сделано без всяких пластических операций - лица музыкантов оставались непохожими на лица ливерпульской четверки, и это было то, что надо, - их имидж был незакончен ровно настолько, насколько это было необходимо для того, чтобы не создавалось впечатление, будто перед зрителем находятся четверо шизофреников, полностью утративших свою личность и перевоплотившихся в какие-то фантомы. Нет - это были музыканты группы "Блиц", которые просто предлагали слушателям и зрителям музыкальный материал группы "Битлз". Сделано это было очень чисто, профессионально во всех отношениях и с большим тактом. Можно сейчас рассуждать, нужны ли вообще такие программы или нет, но тогда это было нужно, это был кайф, это был полный кайф! Конечно, это эрзац, скажете вы, но ведь мы все выросли на эрзац-колбасе, играли на эрзац-гитарах, учили эрзац-историю, в магазинах покупали за эрзац-деньги пластинки с записями эрзац-певцов, а по телевизору выступал эрзац-лидер нашего государства... И эрзац-"Битлз" - далеко не самое плохое из этого набора, да, собственно, как я уже говорил, они и не были эрзац-"Битлз"...
Да, это был полный кайф. "Твист энд шаут", "Хэл.п", "Лонг Толл Салли" и дальше - вплоть до "Бэк ин ЮССАР"... Мы не слушали, мы просто впитывали в себя эти, десятки раз уже слышанные песни, это была такая струя чистого воздуха, которая просто опьянила весь зал, - тогда, на первом концерте, никто не танцевал в проходах, не бежал к сцене, все были просто в шоке. Люди бедные и богатые, модные и немодные, музыканты и кегебешники, панки и хиппи - все забыли на этом концерте о своих правилах, обязанностях, врагах и обидах. Ненадолго, правда, забыли, но были, были эти мгновения, и битники смотрели друг на друга: я на Цоя, Цой на Пиню, Пиня на Цоя, Цой на меня и все вместе - на сцену, и видели Любовь. Вы когда-нибудь видели Любовь? Мы - видели. "Я видел это-о-о...", - как писал Рекшан в своей повести. Мы видели, как самые разные люди, не имеющие никакого отношения к рок-музыке, ничего о ней на знающие, просто зашедшие развлечься, купив случайные билеты в театральной кассе, как все эти люди, не сговариваясь, зажгли спички и зажигалки, когда заиграли "Имеджн". Это было потрясающе. Это сейчас, в девяностые годы, спички жгут направо и налево, а тогда был такой порыв... Люди, никогда не слышавшие песен Леннона, знающие только, что он отчего-то умер, да и то без уверенности, люди, далекие от всего, что связано с роком, от длинных волос, от хиппи, наши люди - "соловьи", инженеры, домохозяйки, все они были нам родными. Они стояли вокруг нас и передавали нам спички, когда наши гасли, и мы передавали кому-то спички, и дружинники стояли вокруг с огоньками в ладонях... На первом концерте это было так. Завтра все уже будет как всегда и еще хуже, а сегодня в Юбилейном была Любовь.
После концерта мы вышли в теплую ночь - было светло, такое милое было время года. Толпа шла на Васильевский остров к станции метро и пела "Твист энд шаут" и "Еллоу сабмарин", подпрыгивала, хохотала. И прохожие не пугались этой сумасшедшей толпы, не шарахались от нее в разные стороны, а только усмехались, с легкой, почти незаметной завистью бормотали: "Во дают ребята..."
Олег уехал на работу, а Цой и Пиня поехали ко мне - слушать "Битлз" - что же еще можно делать после такого концерта?
- Завтра пойдем? - спросил я у Цоя.
- Конечно.
- Конечно, пойдем, - сказал и Пиня. Мы слушали "Битлз" часов до четырех, потом включили приемник, и стали слушать Радио-Люксембург. Наконец Цой и Пиня стали клевать носами, и я предложил им раскладушку и кресло-кровать. Оставался еще диван в гостиной, так что места на троих хватало вполне. Я вышел с приемником на балкон выкурить последнюю сигарету перед сном. Солнце уже взошло, внизу люди уже шли на работу, из приемника Дэвид Боуи пел песню "Янг Американз", и я думал, что сегодняшний день будет таким же светлым, как и вчерашний. Ну, дай, Бог, дай. Бог. - Привет, ребята! Что-то обедать сегодня запаздываете, - встретила нас раздатчица столовой, которая находилась радом с моим домом на проспекте Космонавтов. Работницы этой столовой за лето привыкли к битникам - последнее время мы часто обедали в этом милом местечке.
- Мы завтракать пришли, - пробормотал еще не совсем проснувшийся Цой.
- Не поздновато, завтракать-то?
- А сколько времени?
- Шестой час.
- Нормально, - Цой посмотрел на нас с Пиней.
- Нам - как всегда, - сказал Пиня раздатчице. Мог бы и не говорить - всей столовой прекрасно были известны наши вкусы и наши финансовые возможности. Все здесь знали, что мы - панки и битники, что я и Цой едем в Крым и экономим деньги, а Пиня просто презирает всякую пищу, кроме домашней, и поэтому ест в столовых одни макароны. Этим летом мы были здесь постоянными клиентами, и девушки на раздаче иногда подкладывали нам малюсенькие кусочки мяса в наши двойные гарниры.
Насытившись, мы попрощались с милыми работницами общепита, выпили по кружке пива в ларьке и поехали в Юбилейный. Подойдя к дворцу спорта, мы увидели, что толпа, если чем и отличалась от вчерашней, то только большим количеством милицейских фуражек, но не придали этому значения и прошли на свои вчерашние места.
Все было так и не так, как вчера. "Блиц" работал так же круто, и мы кайфовали по-прежнему, но что-то было не так - в публике чувствовалась уже какая-то нарочитость, организованность, это был не стихийный кайф, как вчера, а заранее запланированный, рассчитанный и предусмотренный. По залу уже ходили люди с пачками фотографий "Битлз" и продавали их по рублю за штуку всем желающим. Были уже небольшие группки в зале со своими лидерами, по команде которых группки начинали скандировать что-то невнятное, были уже какие-то флаги, большие портреты Джона, уже были принесены с собой в большом количестве хозяйственные свечи и спички - зажигать, как вчера, на "Имеджн". Короче говоря, вся та естественность и непосредственность поведения, которая имела место на первом концерте, улетучилась без следа. Все шло по точному плану, когда подпевать, когда привставать, группки "танцоров" заранее пробирались к проходам, чтобы начать твистовать задолго до начала нужной песни ,- они уже знали порядок номеров, и их возня в проходах была искренним выходом энергии только отчасти, они явно дома готовились к этому, репетировали перед зеркалом и прикидывали, как они будут выглядеть со стороны, когда начнут танцевать в проходах рядов Юбилейного. Но музыка "Битлз" все-таки прошибала эту административно-организационную суету, которая просто в крови у нашего народа - хлебом не корми, дай только создать новую партию, тайное общество, вести протоколы заседаний и копить горы деловых бумаг. К концу концерта вся эта неприятная возня все-таки перестала отвлекать нас, и мы, как вчера, "расторчались".
Выйдя на улицу, мы с Цоем - Пиня где-то затерялся во время концерта - остановились прикурить, пропуская мимо себя толпу, сегодня уже более или менее организованную, направляющуюся к метро, распевавшую битловские песни, как я уже говорил, мы не любили чувствовать себя частью какого бы то ни было сообщества, да и не хотелось растворять в толпе то, что было внутри после концерта, мы предпочитали переживать это наедине с собой и делиться впечатлениями друг с другом в нескольких простых словах.
Толпа шла мимо, распевала, танцевала, несла зажженные свечи и самодельные какие-то флаги с надписями"Джон", "Битлз" и что-то еще. Она была совершенно мирной, веселой, трезвой и безобидной, шла себе в сторону моста, чтобы там разделиться - кому на метро "Горьковская", кому - на "Василеостровскую". За толпой медленно ехала невесть откуда взявшаяся машина "Жигули" с синей полосой на кузове и белой надписью "Милиция". На крыше автомобиля торчали два динамика-колокольчика. Проехав за идущими битломанами метров пятьдесят, машина сказала строгим мужским голосом: - Немедленно прекратите петь! В толпе засмеялись. Улыбнулись и мы с Цоем - больно уж бредовые требования ставил этот автомобиль.
- Немедленно прекратить петь, я сказал! - сказал автомобиль, описывая дугу на правом фланге толпы, заезжая на газон. Петь, разумеется, никто не прекратил - наоборот, заорали еще громче - уж больно смешна была эта ненависть или, может быть, страх перед рок-н-роллом маленькой милицейской машины.
- Приказываю всем разойтись!!! - заорал взбешенный автомобиль.
- Твист энд шаут! - заорали в толпе.
- Повторяю - всем немедленно разойтись! Даже если бы у идущих в толпе и возникло такое желание, разойтись тут было некуда - все вроде бы и так расходились. Шли себе к метро, тут была только одна дорога в эту сторону. Но желание куда-то еще расходиться ни у кого не возникло - с какой, собственно, стати, да и куда? Мы с Цоем стояли у дверей Юбилейного, смотрели на все это и посмеивались, но посмеивались, правда, недолго.
- Последний раз приказываю - всем разойтись!
- Пошел ты на... - множество голосов из толпы весело назвали ряд адресов, куда рекомендовали отправиться незваному командиру.
- ВЫЙТИ ИЗ АВТОБУСА И НАЧИНАТЬ РАБОТАТЬ! ПРИКАЗЫВАЮ РАБОТАТЬ ЖЕСТКО, БЫСТРО, ТОЧНО, КАК УЧИЛИ!
"Что бы это значило?" - только и успели подумать мы с Цоем, как увидели, что из двух автобусов, затерявшихся на стоянке возле Дворца спорта среди экскурсионных "Икарусов", служебных машин и еще какой-то техники, быстро, как в кино, начали сыпаться на газон люди в голубых рубашках. Одеты они были как обычные милиционеры, но отличались замечательной расторопностью и умением драться, как мы увидели через несколько секунд.
Большинство идущих в толпе не обратили внимания на последний приказ и не видели этой атаки - милиция, вернее, какие-то специальные бойцы - спецназ - не спецназ, солдаты - не солдаты, приближались к ним сзади, со спины. Паника началась, когда были вырублены первые, вернее, последние идущие в толпе битломаны. Заметь это нападение раньше, битломаны, возможно, могли бы дать отпор атакующим, что тоже спорно, - на них бежали профессионалы рукопашного боя, но сейчас, когда задние ряды попадали на газон под ударами в спину - били в основном в поясницу ногами, - мы это видели отчетливо, началась паника и, сшибая друг друга, битломаны рванули на проезжую часть улицы. Бойцы преследовали их, пиная по дороге уже лежащих, и настигали бегущих, сбивали их с ног ударами в спину, по затылку, под колени, по почкам... Из переулка вылетели навстречу обезумевшим битломанам два милицейских газика, находившихся, наверное, до поры до времени в засаде. Хорошо, хоть никто не попал под колеса, - машины врезались прямо в толпу, расклинивая ее на три жидких потока. Кое-кого уже волокли к автобусам, видимо, тех, кто пробовал все-таки защитить ЧЕСТЬ И ДОСТОИНСТВО СОВЕТСКОГО ГРАЖДАНИНА, как говорили сами милиционеры при составлении протокола.
Толпа рассеивалась - люди бежали в разные стороны - лучше не попасть на метро, чем стать калекой, и нам с Цоем тоже пришлось дать тягу - в нашу сторону уже устремились трое в синих рубашках. Характерно то, что, хотя нападающие и имели явное физическое преимущество перед битломанами, но тогда они работали группками по двое, по трое, с гарантией полной победы над врагом. И победа была на их стороне. Они полностью достигли того, чтобы нам "жизнь раем не казалась". Она и раньше-то нам таковой не казалась, но "Блиц" и "Битлз" ввели-таки нас в заблуждение на какое-то время, а теперь, слава Богу, мы вернулись на землю. Да, это было сильное впечатление!
Домой мы приехали довольно поздно - проплутали в лабиринтах переулков Петроградской стороны, стараясь не попадаться милицейским газикам, которые после успешно проведенной операции принялись патрулировать весть район и забирать всех "подозрительных". Вообще, процесс "свинчивания", как мы это называли, был совершенно идиотским - я до сих пор не понимаю, для чего это делалось. Милиционеры, как я видел, тоже не всегда это понимали, просто выполняли чьи-то дурацкие инструкции и указания. "Свинтив" на улице какого-нибудь молодого человека, которому ставилась в вину лишь непохожесть его одежды или прически на одежду или прическу большинства советских граждан, его держали в отделении часа три, иногда четыре, затем с миром отпускали. Ну, иногда, скуки ради, поколачивали - много ли на дежурстве развлечений? Правда, однажды моего приятеля ливерпульца (о нем впереди) задержали на сутки за то, что при нем обнаружили мочалку, - и ну, допытываться - откуда мочалка, зачем мочалка, куда ехал с мочалкой?.. Вовку Дьяконова, всеобщего друга и очень милого парня, как-то взяли у метро Горьковская - он ехал от бабушки и вез от нее пальто, которое она ему подарила. Сам он при этом был одет в старое пальто, а новое держал в руке. Схватили его и на допрос - чье пальто, зачем пальто, зачем два пальто...
Пиня не появлялся. Мы сидели вдвоем и гадали - что же с ним? Убежал он, побили его, забрали? После концерта он собирался подтянуться ко мне домой, но мы с Цоем сидели тут уже два часа, а его все не было.
- Да, вот такие дела, - сказал я, - Рок-клуб вовсю работает, а запоешь на улице...
- Да бессмысленно это все, - отозвался Витька.
- Что?
- Да клубы эти...
- Почему?
- Ну ты видел сейчас? Им ничего не стоит - открыть клуб, закрыть клуб. Взять и избить на улице. Грустно.
- Да нет, все нормально будет. Это все изменится со временем. Не может же так всю жизнь.
- Может, - грустно сказал Цой. - И мы никогда никуда отсюда не вылезем.
- Так что теперь?
- А ничего. Играть надо, музыку делать. Для своих. Чего дергаться - пусть там грызутся друг с другом. Я знаю только одно - я никем, кроме музыканта, не буду. Я не хочу ничего другого. И меня не волнует, что там у них...
С Цоем случился редкий приступ разговорчивости. Обычно он был молчалив, но не загадочен - на лице у него всегда было написано то настроение, в котором он находился в данную минуту, одобряет он что-то или нет, нравится ему что-то или вызывает отвращение. Он был настоящим наблюдателем по своей натуре и никогда ничего не усложнял - наоборот, любую ситуацию он раскладывал по принципу "хорошо-плохо" и не от недостатка ума, а от желания докопаться до сути происходящего. Выражаясь фигурально, он был гениальным фотографом : схватывал ситуацию, а потом показывал ее нам в том свете, при котором она была сфотографирована, ничего не прибавляя и не отнимая. Так, он однажды зафиксировал всех нас и себя тоже и проявил за двадцать минут - мгновенно, на одном дыхании написал, как мне кажется, лучшую свою песню "Мои друзья":
Пришел домой и как всегда опять один.
Мой дом пустой, но зазвонит вдруг телефон,
И будут в дверь стучать и с улицы кричать,
Что хватит спать,
И чей-то голос скажет: "Дай пожрать!"
Мои друзья всегда идут по жизни маршем,
И остановки только у пивных ларьков...
В 81-м чувствовали эту безысходность, может быть, не верили в нее, но чувствовали. Потому и были "АУ" и остальные панки и битники такими, какими они были. И Цой спел об этом - это была первая песня про нас, первый серьезный взгляд на нашу жизнь. Это было грустно ровно настолько, насколько это было грустно в жизни.
А рок-клуб, и правда, вовсю уже работал. Это было очень любопытное заведение. Президентом клуба был Гена Зайцев, который страшно любил всякие бумажки, записки, протоколы, книги учета и прочие бюрократические штучки. При этом у Гены была четкая ориентация на свершение все той же пресловутой рок-революции, и весь клуб под его руководством готовился к восстанию. Заправляли всей партийной работой мэтры хипповского хард-рока семидесятых - "Россияне", "Зеркало", "Союз Любителей Музыки Рок", "Джонатан Ливингстон" и другие - одни получше, другие похуже, умные и целеустремленные борцы за свободу всего человечества. Каждая группа в отдельности была неплоха, когда занималась своим прямым делом - рок-музыкой. Но когда они собирались все вместе и под председательством Гены начинали свое партийное собрание - на полном серьезе объявляли кому-то выговоры, предупреждения, кого-то исключали, принимали, решали возникшие трения по вопросам идеологии путем поименного голосования, выдвигали поправки по повестке дня и ругали правых (КГБ) и левых (нас), то все это выглядело просто замечательно. Учитывая же еще и то, что над всем собранием незримо витала тень великого экстрасенса и певца Юрия Морозова, который в своем физическом воплощении на собрания не ходил, а прилетал туда в виде некоего духа и сидел где-нибудь на люстре, мрачно наблюдая за происходящим внизу, то эта компания на самом деле представляла собой реальную опасность для общества. Члены клуба, сдав по одной фотографии президенту Зайцеву, ходили важные, на свои собрания никого не пускали и были на седьмом небе от собственного величия. Руководство клуба захватило монополию на устройство концертов и всячески пакостило двум-трем делягам шоу-бизнеса, пытающимся работать автономно.
Вторым человеком в клубе после Гены была Таня Иванова, которая в конце концов подсидела Гену и стала заправлять клубом, внедряя в него рок-музыку уже совсем дикого образца, - я к женскому вкусу в этом плане всегда относился с недоверием. Свои интриги Таня плела тоже не очень долго - вскоре ее аннигилировал энергичный Коля Михайлов - нынешний наш президент. Он был первым из трех президентов, имеющим непосредственное отношение к музыке, и это, конечно, сыграло свою роль.
Состоялся в рок-клубе и концерт Майка - рок-группа "Зоопарк". До этого у него были в основном джемовые выступления или сольные акустические концерты в Москве, а теперь он прозвучал уже по-настоящему, со своим составом. Хард-рокеры несколько воротили носы - Майк был из чужого лагеря, но рок-н-ролл есть рок-н-ролл - он сумел раскачать привередливый рок-клубовский зал, и мы особенно радовались его успеху : Майк был наш. человек. Подчеркиваю - слово "наш" здесь означает только то, что Майк не принадлежал к революционному движению Зайцева и у него, как и у нас, не было никаких экстремистских настроений. Был весной также проведен грандиозный банкет в честь Свина в ресторане "Трюм" - рок-клуб, естественно, к этому делу отношения не имел, он тогда не то что панк, а даже новую волну не держал за музыку. В "Трюме" собралась хорошая компания, подтянулся из Москвы Троицкий, и веселье било ключом. Цой спел "Моих друзей" и реабилитировался в глазах Артема после московского концерта "АУ", где Цой пел своего злосчастного "Васю", менеджер был о нем невысокого мнения, но после "Моих друзей" все стало наоборот. В этой песне чувствовался такой потенциал, Цой давал такой аванс на дальнейшую работу, что Артем даже как-то потом сказал Гребенщикову: "Вот та молодая шпана, что сотрет вас с лица Земли", - имея в виду Цоя и его "Друзей". Цой несколько взбодрился после похвалы Артема и начал работать над новыми песнями.
Наконец-то появился Пиня. Оказалось, что его все-таки задержали ретивые милиционеры у Юбилейного, и он провел три часа в отделении милиции вместе с известным ленинградским музыкальным критиком Садчиковым, которого тоже замели под горячую руку.
- Надоела эта возня, - сказал Цой, выслушав рассказ Пини о его злоключениях. - Пора в Крым, Рыба.
- Через недельку поедем. Олег уже заказал билеты.
- Ну что, завтра-то на "Блиц" пойдем? - поинтересовался в очередной раз пострадавший за попе Пиня.
- Пойдем, куда же нам деваться...
- Завтра, кстати, у "Аквариума" концерт, - сказал я. Уже не помню, кто тогда сообщил мне об этом, - кто-то позвонил утром, а я совсем было забыл об этом в свете последних трагических событий.
- А где? - спросил Цой.
- Где-то здесь, на Космонавтов, на квартире у кого-то.
- А когда?
- Да днем. На "Блиц" успеем, если что.
- Ну, пойдем, конечно, на "Аквариум", а там посмотрим.
С Гребенщиковым Цой уже был знаком, правда, не очень близко. Они встретились где-то в электричке, возвращаясь с какого-то очередного загородного концерта. Цой пел "Друзей" для друзей, ехавших вместе с ним, Борис был уже наслышан о нем от Троицкого, короче говоря, они встретились, да и должны были встретиться - это только в физике одноименные заряды отталкиваются, а в жизни - наоборот, притягиваются.
На другой день желающие послушать "Аквариум" должны были подойти на угол проспекта Космонавтов и улицы Типанова к ларьку "Мороженое".
Торговец мороженым, пожилой симпатичный дядька, был встревожен - уже полчаса вокруг его киоска молча ходили какие-то молодые люди, прилично одетые, и количество их все возрастало и возрастало. Молодые люди друг с другом не разговаривали, без конца курили и посматривали на часы. На комиссию ОБХСС они были не похожи, на грабителей - тоже, мороженого не покупали, и продавец, как и всякий советский человек, волновался от такого непонятного внимания к своему ларьку. Мы подошли на место встречи и мрачно купили по одному эскимо, чем окончательно ввели продавца в состояние тихой паники. Он посмотрел на Цоя с его корейским лицом, закатанными рукавами футболки и выдвинутой вперед челюстью, на Пиню, который улыбался, показывая отсутствие передних зубов, и на меня и подумал, видимо : "Ну вот, начинается...". Он был недалек от истины - действительно, начиналось.
- Привет всем! - услышали мы чей-то громкий веселый голос. Это кричал подходивший к нам со стороны винного отдела гастронома добродушный крепыш небольшого роста, с широкополой шляпой на голове. Это был некто Сорокин, или, как его называли друзья, де Тремуль. Де Тремуль поздоровался за руку с двумя или тремя молодыми людьми, что стояли у ларька, остальным кивнул и сказал: - Ну, пошли.
Мы пришли в такую же, как и моя, двухкомнатную квартиру хрущовского образца. Всей публики здесь собралось человек пятьдесят. Присутствующие сдали по рублю - по два де Тремулю : квартирные концерты выгодно отличались от рок-клубовских тем, что музыканты тут получали хоть какие-то деньги. Рок-клуб в те времена ни копеечки никому не платил. Сдали по рублю и мы, поскольку знали, что эти деньги пойдут не в какой-нибудь Госконцерт, а непосредственно в "Аквариум", члены которого были по респектабельности примерно на нашем уровне.
Зрители расположились на полу, а на диване у стены - "Аквариум" в лице Б.Г., Дюши Романова (не путать с Дюшей Михайловым из "Пилигрима" и "Объекта насмешек") и Фаном - Михаилом Фанштейном-Васильевым. Михаил работал на бонгах, Б.Г. и Дюша пели в два голоса и играли на гитарах, и это было как всегда здорово. Нет смысла рассказывать здесь о том, как и что они играли, - те, кто любит "Аквариум", знают это и слышали десятки раз, а тем, кто не любит, бессмысленно объяснять, что белое - это белое, а черное - черное.
Зрители знали наизусть почти все песни, которые Борис пел, и подпевали ему вполголоса - кричать, как и топать ногами, аплодировать, свистеть было строго запрещено хозяевами - соседи могли запросто вызвать милицию, и это могло обернуться самым мрачным образом как для хозяев, так и дня музыкантов . "Аквариум" все время тогда держался на мушке КГБ и считался одним из самых отъявленных врагов Советской власти в нашем городе.
- А сейчас, может быть, один присутствующий здесь юноша споет свою замечательную песню "Мои друзья", - сказал Борис и посмотрел на Цоя. Тот не смутился, взял у Б.Г. гитару и сказал мне:
- Леша, подыграй мне, пожалуйста. Я взял гитару, поданную мне Дюшей, и мы сыграли "Моих друзей" и новую песню Цоя, очередное бути а-ля Марк Болан под названием "Папа, твой сын никем не хочет быть". Это было настоящее буги, которое в Союзе не играет никто практически, за исключением того же Майка:
Мне все равно - работать где и кем,
Мне все равно - когда и что я съем,
Мне все равно - проснусь я или нет!
А мне еще только двадцать лет.
Папа, твой сын никем не хочет быть...
Папа, твой сын никем не хочет быть...
Папа, твой сын никем не хочет быть, А что делать?..
- Кто эти чудесные молодые люди? - спросил де Тремуль у Бориса. Публика, которая в основном состояла из студентов университета или уже окончивших это учебное заведение, тоже заинтересованно смотрела на Цоя, им понравились его песни, и они не проигрывали на фоне "Аквариума" - это было что-то новое, свежее, не похожее на грохочущие рок-клубовские группы.
- Это молодые ленинградские панки, - ответил Борис де Тремулю.
Цой недовольно повел головой, но промолчал. К этому времени мы уже не любили, чтобы нас называли "панками," - мы были натуральными битниками, обожали буги-вупи и внешне заметно уже отличались от "Автоматических Удовлетворителей" Большинство же сидящих в квартире зрителей боготворило Бориса и прислушивалось к каждому его слову. Поэтому на какое-то время в Ленинграде возникла некая путаница - студенты университета стали считать, что панки - это такие милые тихие ребята, которые играют и поют красивые мелодичные песенки, танцуют буги-вуги и занимаются изучением творчества Гребенщикова.
Нам уже пора было собираться на концерт в Юбилейный, и мы тепло простились с "Аквариумом" и публикой, пообещали встречаться с Борисом и покинули гостеприимную квартиру. Мы шли по залитому солнцем проспекту Космонавтов, и Цой напевал: "Какая рыба в океане плавает быстрее всех?..".
Глава 4
В силу ряда причин по прибытии в Судак были довольно сильно голодны, измотаны и физически ослаблены. К тому же., поскольку все трое были, по собственному мнению, музыкантами, мы тащили с собой, кроме палатки, рюкзака со всяким добром и дорожных сумок, еще и две гитары - а как же? <Нидня без строчки>, - как сказал незабвенный автор "Трех толстяков". И вот со всем этим барахлом мы обосновались в какой-то судачьей столовой и начали подкрепляться. По соседству с нами подкреплялась, правда, более основательно, небольшая компания ребят, подбадривая себя чем-то явно местного "разлива". Мы явственно слышали знакомое позвякиванье и бульканье, а также характерные слова и выражения, которые, к нашему неудовольствию, скоро стали перемежаться возгласами: "А вот ребята сидят... а вот мы у них возьмем... а вот они...".
Ничего особенно страшного мы не ждали - все-таки трое нас, да и народу полно вокруг, но и радости огромной от такого внимания к себе не испытывали. И вот ситуация подошла к кульминации, и свершилось разрешение. Один из парней подошел к нам и преувеличенно вежливо попросил одну, а если можно, две гитары "попеть пару песен". Мы, не долго думая, с ходу разрешили воспользоваться одним из инструментов, прямо вот так. - напористо и даже с некоторой назойливостью пошли навстречу его просьбе. Ошалев от такой коммуникабельности, юноша изысканно пригласил нас за свой столик. Мы приняли приглашение и подсели к добрым молодцам.
Прослушав пару каких-то до боли знакомых песен, мы мягко прекратили выступление самодеятельных артистов, сказав, что нам, пожалуй, пора на пляж. Но до желанного пляжа в тот день мы так и не дошли. События повернулись, как всегда, неожиданным образом.
За столом все печально замолчали. Нам стало совершенно очевидно, что за возможность продолжать приобщаться к миру прекрасного наши соседи по столу способны пойти на достаточно крутые и смелые поступки, что нам вовсе не улыбалось. И ТУТ раздался чей-то голос, который вывел всех из создавшегося неловкого положения и решил сразу все проблемы:
- А что вам тут сдалось, в этом вонючем Судаке? Тут в море говно плавает, а у нас, в Морском, - полный п...ц! Полчаса на автобусе - поехали, мужики, с нами, там и попоем!..
Мужики, то есть мы, немедленно согласились, хотя немного пугала перспектива "там и попоем". Однако настроение всей компании резко изменилось в лучшую сторону - кризис миновал, в воздухе царила атмосфера подлинного дружелюбия и великодушия, да тут и автобус подошел и остановился прямо у столовой.
В автобусе нам были оказаны высшие знаки внимания, а когда мы сообщили о том, что мы все рок-музыканты "с Ленинграда", знаки внимания были повторены, после чего нас несколько развезло - жара все-таки. Тут же нам было обещано бесплатное питание в поселковой столовой, где один из наших новых друзей работал поваром, что, надо сказать, было свято исполнено, и мы две недели бесплатно обедали в пляжном кафе, а с поваром, которого тоже звали Олегом, прямо-таки подружились по-настоящему - впоследствии он приезжал ко мне в Ленинград со своей молодой женой.
Прибыв в долгожданное Морское, наши проводники быстро куда-то исчезли, так я думаю, за очередной выпивкой, а мы отправились на поиски места, где можно было бы разбить лагерь. Место мы нашли очень быстро - на берегу ручья, который впадал, : и так далее, я уже упоминал этот райский уголок. Нам очень понравилось то, что вокруг было много каких-то деревьев и кустов, это решало проблему дров. А в ста метрах от будущего нашего лагеря торчала из земли железяка, которая при подробном рассмотрении оказалась колонкой, выдававшей, при приложении значительных физических усилий, некоторое количество чистой пресной воды. Деревья впоследствии оказались, правда, представителями какого-то невероятного вида (или подвида - как там в ботанике), которые гнулись, да не ломались, да и не особенно-то рубились, а если и рубились, то вовсе не горели, а только смрадно дымили, шипели и извивались как гады. Из-за этого нам с Цоем, я думаю, в первый и в последний раз в жизни пришлось, к стыду своему, заниматься воровством: мы крали дрова у местных жителей. Прогуливаясь прекрасными жаркими ночами по перспективам поселка, мы прихватывали невинно по одному-другому чурбачку из тех, что нерадивые хозяева иногда забывали затащить за забор. Но вернемся к нашим ночным концертам.
Поскольку круг развлечений в поселке Морское в то время был достаточно узок, население его выжимало из каждого вновь прибывшего максимум удовольствия. И вот. только мы успели не без трудя поставить палатку и сунуть в ручей заветную бутылку водки, с помощью которой собирались отметить начало отдыха, за нами пришли. Пришли и предложили прогуляться. С гитарами. И привели нас на небольшой местный Бродвей. А там нас уже ждали. И сделали нам, как говаривал Марлон Брандо, предложение, от которого мы не могли отказаться. Таким образом жители поселка Морское оказались первыми слушателями группы, которая стала впоследствии называться "Кино".
Мы играли часа по четыре без перерыва, используя в качестве допинга все то же сухое вино, кричали так, что из дверей дискотеки, что работала неподалеку, выглядывали любопытные любители Валерия Леонтьева, а в темной дали лаяли собаки, мяукали кошки и коты и давала о себе знать всякая прочая живность.
На первом таком импровизированном концерте нам была оказана высокая честь в виде присутствия среди слушателей самого Петровича - лидера молодежных группировок Морского, как стали говорить десять лет спустя. Петровичу мы понравились, и он подвел резюме:
- То наши парни.
Вообще это был очень интересный человек. Неопределенного возраста, весь покрытый татуировкой, он единственный во всем поселке был обладателем джинсов "Ливайс" и итальянских темных очков, которые он не снимал даже по ночам. Возможно, он и спал в них, как "Блюз бразерз" Несмотря на маленький рост и сухощавость, он обладая чрезвычайной физической силой и, что нам очень в нем импонировало, практически не употреблял в разговоре матерных выражений, хотя от его вежливости порой становилось жутковато. Это был настоящий крестный отец маленькой местной мафии. Цой даже перенял у него на какое-то время манеру знакомства с девушками, которая отличалась замечательной простотой, лаконичностью и достоинством. Обычно Петрович сидел на лавочке у входа в дискотеку и обращался к проходящим мимо дамам:
- Девушка, потанцуйте, пожалуйста, со мной, ежели вы не хотите завтра уехать с Морского...
Из нашего тогдашнего репертуара Петровичу больше всего понравилась песня Бориса Гребенщиков "Электрический пес". Он ее окрестил "Песней про блядей" и вежливо попросил повторить. Мы повторили, а потом Цой запел мифовскую "Черную субботу". Это произведение вызвало у слушателей такую бурю восторга, такие вопли и хохот, что среди их светящихся в темноте лиц неожиданно замаячила милицейская фуражка. "Господи, и здесь они покоя не дают", - одновременно, хотя возможно и в разных выражениях, подумали три молодых артиста.
Об отношениях молодых артистов с милицией сейчас уже можно писать не то что отдельную книгу, а прямо целую энциклопедию - даже не писать, а взять любую из существующих и к каждому слову дать новую статью. Вот у меня, например, есть МСЭ (Малая Советская Энциклопедия) 1930 года издания. Хорошо. Открываю, скажем, на букву "С". Первое слово, которое вижу, - "Селезенка". Пишу - место, которое было наиболее сильно поражено у моего друга Пини при избиении его добровольной комсомольской дружиной в Ленинградском Дворце молодежи в 1981 году. Сильным ударом комсомольской ноги приведена в полную негодность и удалена хирургически. Смотрю, к примеру, букву "И". Ага - "Изнасилование". Пишу - процесс, которому была подвергнута моя знакомая Н (здесь - без имен) постовым ГАИ, когда пыталась пересечь "стопом" Среднерусскую возвышенность. "Г" - "Горло". Удар в горло я получил в 1979 году в одном из московских "Опорных пунктов" от молодого человека в штатском за то, что он счел меня похожим на хиппи. Фамилия молодого человека - Радугин, после удара он мне представился, вероятно, для пущего устрашения. Как я впоследствии узнал, он был грозой худых бледных волосатых юнцов и их немощных подружек. Кто ты теперь, Радугин, - демократ, консерватор, за Горбачева ты или за Ельцина?.. А может быть, ты уже депутат - народный избранник, а может быть, ты уже где-нибудь в Верховном Совете? Счастья тебе!
Вернемся к букве "С" - "Статуя". Ну, казалось бы, что может быть общего у милиции, античной статуи и рокеров? Ан нет - в середине семидесятых группе "Аквариум" инкриминировалось уничтожение статуй в Летнем саду. Да-да, абсолютно серьезно - с допросами, очными ставками и так далее. Дело могло плохо кончиться, но, слава Богу, в этом чудовищном бреду что-то не сошлось, да, как потом выяснилось, и статуй-то никто вовсе и не разбивал. Вот такая получается энциклопедия, "вот такая, брат, история", как поет Гребенщиков, но я отвлекся.
Итак, появившаяся в темноте фуражка вызвала в нас некоторое смятение, хотя мы и предполагали, что не совершили ничего противозаконного, но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. И хотя этот ночной милиционер уж никак на Бога не походил, мы слегка заволновались. Участковый, оглядев нас внимательно, поздоровался за руку с Петровичем и спросил у него:
- Кто такие?
- Та, этта нормальные ребята, - ответил Петрович. Тут мы сообразили, что речь идет о нас.
- Где прописаны? - это уже был вопрос к нам.
- В Ленинграде...
- Я спрашиваю, здесь где живете?
- Здесь?.. Там вот... - Цой неопределенно махнул рукой в сторону ручья.
- Хозяева кто, я спрашиваю?
Поскольку мы не знали, кто наши хозяева, то промычали что-то неопределенное.
- Мы в палатке живем, - наконец нашелся Олег.
- В палатке здесь нельзя. Вот тебе и на!
- А почему? - спросили мы разноголосым хором.
- С палаткой - в кемпинг!
Что такое кемпинг, мы уже видели, и отправляться туда нам вовсе не импонировало. Ближайший кемпинг представлял собой кусок пляжа без единого деревца, огороженный металлической сеткой от посторонних. На раскаленной гальке плотными рядами стояли палатки и автомобили, из которых торчали головы и ноги отдыхающих. Эта резервация находилась довольно далеко от населенных пунктов, на диком берегу моря, причем в самом непривлекательном его месте. Проживание за железным забором стоило рубль в сутки с носа, а удовольствие было довольно сомнительным.
- Короче, так. Снимайте комнату или в двадцать четыре часа покиньте поселок. Без прописки жить не положено.
Снимать комнату не входило в наши планы как финансовые, так и культурные, но мы обещали подумать над предложением участкового, тем более, что двадцать четыре часа у нас было законных. После ухода представителя власти вечеринка притихла и вскоре закончилась, но с этого дня местные фаны каждый вечер просили нас спеть им песню "ну ту, когда менты пришли". Так что эта вещь по праву может теперь называться так: "Черная суббота (Когда менты пришли)".
У Цоя уже было написано несколько своих песен, одни - получше, другие - похуже, третьи - совсем никуда. Песен было немного, но в последние месяцы сочинительство их стало для Цоя основным занятием - это превратилось в его любимую игру, и он играл в нее каждую свободную минуту, как только она выдавалась в нашем активном безделье.
Правила игры задал Борис Гребенщиков. В этом году мы услышали его только что вышедший "Синий альбом" и просто обалдели. Это было совершенно не похоже ни на что, имеющееся в русской музыке того времени, начиная от грязных подвалов и заканчивая Колонным залом Дома Союзов. В грязных подвалах волосатые ребята пели о любви в чрезвычайно высокопарных и заумных выражениях, а в больших залах аккуратно подстриженные мужчины и женщины пели о любви на таком языке, который пригоден лишь для душевнобольных, да и то не всех, а только очень тяжелых. Гребенщиков пел о любви так, как мы говорили у пивного ларька, как мы говорили в гостях, как мы говорили дома, только получалось у него гораздо более сжато и ясно, да и словарный запас был побогаче.
Мы и представить себе не могли, что о таких вещах, как Бог, Любовь, Свобода, Жизнь, можно говорить, а, тем более, петь, даже не используя этих самых слов. Это было удивительно! Подсознательно мы чувствовали, что стихи большинства русских групп пошлы и банальны, но так пели все и всех вроде бы это устраивало. На сэйшенах собирались толпы подростков и не только, и хором подпевали солистам какие-нибудь чудовищные строки - "Там, за розовой горой не царит обман..." или еще хуже. Причем тотальная безграмотность сочеталась у рокеров с постоянной агрессивностью - я имею в виду тексты песен, даже самые, на первый взгляд, безобидные. Это постоянно было в подтексте, и если кто-то пел, что "мы откроем окно", то слушатели чувствовали, что для того, чтобы это окно открыть, надо сначала кого-то с дороги убрать, что кто-то это окно открыть мешает. Сама по себе эта мысль неплохая, особенно для людей Страны Советов, но все хорошо в меру. Очень уж часто проходило в песнях желание что-то открыть, чего-то впустить или выпу-стить, куда-то пойти, и все это должно обязательно связываться с преодолением чьего-то сопротивления, противостояния. Я повторяю, это, в общем, неплохо, но уж больно надоело.
Гребенщиков же был абсолютно неагрессивен, он не бился в стену и не ломился в закрытую дверь, ни с кем не воевал, а спокойно отходил в сторонку, открывал другую, не видимую для сторожей дверь и выходил в нее. При этом в его неагрессивности простоте чувствовалось гораздо больше силы, чем в диких криках и грохоте первобытных рокеров. Они хотели свободы, отчаянно сражались за нее, а Б.Г. уже был свободен, он не воевал, он просто решил и СТАЛ свободным.
Естественно, что на ленинградской рок-сцене "Аквариум" стоял несколько особняком. Хард-рокеры терпеть его не могли, называли "соплями", "эстрадой" (!) и так далее, говорили, что Б.Г. - педераст и мудак, ворует чужие стихи, чужую музыку и вообще, чуть ли не стукач. Никто, пожалуй, из их музыкантов ни за какой проступок - ни за кражу денег, ни за нечистоплотность в любовных делах, ни за какие мелкие гадости - не вызывал у хард-рокеров такой неприязни, как Гребенщиков, просто за факт своего существования, просто за то, что был здоровым человеком среди калек. Борис приглашал всех желающих отправиться на поиски мозгов, которые были довольно успешно вышиблены из молодежных голов средней школой, но многим казалось, что оставшегося вполне достаточно и от добра добра не ищут. Калеками были и мы, но, вероятно, в меньшей степени, так как Гребенщиков нам сразу понравился.
В принципе для нас это была первая встреча с поэзией. Не стоит здесь рассуждать о том, плохи ли, хороши ли стихи Бориса, бесспорно одно - это стихи. И было откровением для нас то, что стихи могут быть такими современными, простыми и хорошими. Ведь школа дала нам очень своеобразное понятие поэзии, не зря я говорил, что панкрок родился в советской школе... А Гребенщиков еще и пел! В каждой его песне присутствовала мелодия, партию голоса можно было записать на ноты и повторить "один к одному" - то есть он по-настоящему пел, хотя и не обладал тем, что у певцов называется "голосом". И хотя первое впечатление от музыки "Аквариума" было таково, что текст проговаривается речитативом, послушав первые несколько тактов, становилось ясно, что это не скороговорка, а чистая и ясная мелодия.
Да, это было ново. В "матерых" рок-коллективах примитивные мелодии зачастую импровизировались певцами на ходу, и их практически невозможно было закрепить раз и навсегда. Это не относится к группе "Машина времени", и заметьте - "матерые" ее до сих пор не жалуют, и к группам "первого поколения" вроде "Лесных братьев", "Кочевников" - те пели настоящую, хоть и чужую МУЗЫКУ.
В общем, мы находились под сильным влиянием песен Бориса Гребенщикова, а также главного рок-н-ролльщика России - Майка.
К моменту наших крымских каникул с Майком мы были знакомы все трое и песни его были нами любимы и почитаемы. Он же привил нам любовь к замечательной группе "Ти Реке" и Лу Риду, у него мы слушали классические роки шестидесятых, в общем, развивались.
Конечно, все это оказывало на нас определенное влияние. Нельзя сказать, что песни Цоя и мои, хотя у меня их и было очень мало, являлись подражанием "Аквариуму" или "Зоопарку", - вовсе нет. У нас хватило ума не заниматься копированием, и мы, в основном этим занимался Цой, использовали эти группы в качестве критерия оценки при написании песен. У них мы учились избегать штампов, свободнее пользоваться словом и вообще - думать перед тем, как что-то писать. У Цоя это получалось лучше, чем у нас с Олегом, - он не разбрасывался, а, что называется, "забил на все" и сидел с гитарой в поисках новых идей.
Вот так и сидел он у палатки, что-то наигрывая и мыча. Олег предложил сыграть вместе "Песню для М.Б." - посвящение Марку Болану. Мы хотели разложить ее на голоса, а Олег обладал небольшой хоровой практикой, и с его помощью это было легче сделать. Я взял вторую гитару, а Цой запел:
Я иду, куда глаза мои глядят, И, если хочешь, пойдем со мной...
Втроем выходило очень неплохо - я хорошо все слышал, поскольку не пел, а только играл простенькое соло. Олег чисто, в терцию, подпевал. Цой играл ритмично и без лишних украшений - школа Пашкова и Майка.
К этому времени все мы были несколько "не у дел" - группа "Пилигрим" уже развалилась, не выдержав творческих споров участников коллектива, "Палата" тоже молчала - Максим учится в театральном и был постоянно занят, в общем, все мы были как бы "в творческом отпуске".
- Витька, слушай, мне, кстати, нравятся твои песни, - сказал я.
- А мне - твои, - сказал мне Витька.
- Давайте, может, сделаем группу. - Я посмотрел на Олега.
- Это круто! - Олег улыбнулся.
- Давайте, - сказал Витька.
Глава 5
- Что будем играть? - спросил Витька.
- Твои вещи, конечно. Вещи-то клевые, - ответил Олег, увертываясь от дыма подгорающего костра.
- И твои, - Витька посмотрел на меня.
- Ну, не знаю, - сказал я, - они все-таки более панковские. Если у меня будет что-нибудь битовое, то можно и мои, но твои мне пока больше нравятся.
- Ну нет, надо что-то новое писать, насчет готовых я что-то сомневаюсь. Ну, "Друзей" можно делать, "Восьмиклассница" - она очень простенькая, я боюсь, что будет неинтересно...
- Не комплексуй, отличная песня! - сказал Олег,
- Да?
- Конечно.
- Ты так считаешь?
- Да тут и считать нечего. Всем же нравится.
- А ты как думаешь? - спросил Витька меня.
- Слушай, ну что ты, говорят же тебе - классная вещь.
- Ну, не знаю... "Зверей" твоих сделаем...
- Да "Звери" - это фигня полная. "Восьмиклассницу" сделаем, "Папу", "Бездельника"...
- Ну, "Папу" можно. "Бездельник", наверное, пойдет...
- "Бездельника" разложим на голоса, - сказал Олег. - Будет такой русский народный биг-бит.
- Да. круто может получиться, - поддержал я.
- Может...
- "Лето" можно сделать тоже с голосами - можно мощно подать.
- Можно...
- "Осень", в смысле "Песня для Б.Г."?
- Ну да.
- Да, это пойдет. Мне она нравится. Легкий рок-н-ролльчик...
"Песню для Б.Г." Витька написал совсем недавно - после посещения нами квартирного концерта "Аквариума". Вообще-то она называлась "Осень", но Витька посвятил ее Борису и пел всегда в его манере - скороговоркой, отрывисто и быстро выбрасывая слова:
Последнее время я редко был дома,
Так, что даже отвыкли звонить мне друзья.
В разъездах, разгулах, конца лета симптомы
Совсем перестали вдруг мучить меня.
- Так, - сказал Олег. - Так что будем играть - акустику, как "Аквариум"? Или электричество? Аппарата-то нет.
- Ну, в идеале - электричество хотелось бы. Ты как, Леша? - Да, конечно, надо бы делать электричество. Только вот на чем?
- Подожди, - Олег перебил мои размышления, - аппарат можно собрать кое-какой. У нас в клубе что-то можно взять (он имел в виду аппарат "Пилигрима", который до сих пор стоял на нашей бывшей базе - в подростковом клубе "Рубин"), у Дюши что-нибудь откупим.
- Ни фига Дюша не продаст - он сам все покупает, пока до киловатта не доберет, не успокоится. Ничего он нам не продаст. Надо точку искать, базу с аппаратом. В общаге какой-нибудь. А с другой стороны - свяжешься с ними, надо будет на танцах каких-нибудь им отыгрывать, - продолжал я размышлять вслух.
- Танцев мне в ПТУ хватает, - мрачно пробормотал Витька. - Достало меня гопников веселить. А покупать - покупайте. Ты, Леша, очень богатый, наверное? Такой же, как я. На какие деньги покупать?
- Да...
- Да...
- Я считаю так, - продолжал Витька, - надо сейчас репетировать, делать акустическую программу с расчетом на электричество. Чтобы, в случае чего, мы могли бы ее и в электричестве сыграть.
А сейчас отработаем программу и будем делать квартирные концерты - получать деньги и их пускать в аппаратуру. У нас даже инструментов нормальных нет. А другие деньги нам пока не светят.
- Мне надо кое-что прикупить, - сказал Олег, - бонги там, всякие мелочи. Но с этим я разберусь - у меня же зарплата ничего, как-нибудь осилю.
- Вот это правильно, - мы с Витькой улыбнулись.
- Давай, давай, прикупай.
- Ну вы уж тоже, напрягитесь как-нибудь, - сказал Олег.
- А тут напрягайся - не напрягайся... Надо квартирные концерты делать.
- Сначала программу, - поправил Витьку Олег.
- Ну ладно, - решил я. - Пока мы тут в палатке сидим - сколько нам тут еще - недели полторы загорать?
- Да, полторы - две, - ответил Олег.
- Ну вот, - я продолжал, - за это время мы здесь отрепетируем что-нибудь. Приедем домой - как раз - осень, сезон начинается, все люди приедут, можно будет с квартирниками разобраться.
- Леша, а у тебя есть кто-нибудь, кто квартирниками занимается? - спросил меня Витька.
- Надо подумать. Знаешь, лучше тебе на этот счет с Борькой поговорить, с Гребенщиковым - он тебя любит. Я думаю, он сможет в этом деле помочь. А ты случайно не знаешь, у "Аквариума"-то есть свой аппарат?
- Да вроде бы нет, - ответил он. - Если они делают электричество, то работают на чужом. Но Гребенщиков - это же фигура, я думаю, у него нет проблем с аппаратом. Нас-то никто не знает. Надо создавать имидж, делать программу - надо подойти по-западному. Был бы материал хороший, а аппарат - дело наживное.
Да, с аппаратом в те годы дело обстояло туго. 99 процентов того, что использовали ленинградские рок-группы на концертах, было самодельным - у советской фабричной аппаратуры, на которую могло хватить денег у рокеров, не хватало мощности для рокерских нужд, а та, у которой хватало, была чрезмерно дорога и практически недостижима для бойцов рок-н-ролла. И вырастали на сценах клубов и клубиков огромные самодельные гробы-колонки, дымились в глубине сцен самопальные усилители, ревели самопальные гитары с самопальными "примочками"... Такая аппаратура требовала постоянного ремонта - сработанные из ДСП колонки ломались при транспортировке, а сработанные из фанеры порой падали на музыкантов и ломали их. Усилители аккуратно перегорали на каждом концерте - все настолько свыклись с этим, что не обращали даже внимания, когда прямо на сцене, во время выступления внезапно переставал звучать один или несколько инструментов. Поскольку операторских пультов тоже у большинства групп не было, то звук в залах, как правило, был просто ужасен. Басовые динамики хрипели и дребезжали, голосов, за редким исключением, было практически не слышно, барабаны звучали где-то вдали - часто на их подзвучку не хватало микрофонов и усилителей.
Некоторые группы, из тех, кто побогаче и пошустрей, имели, правда, некоторое количество фирменной аппаратуры, которую замешивали на сцене с самопальной, и получалось, в общем, сносно. Поставщиками фирменных гитар, усилителей и клавиш были, в основном, рок-группы из братского социалистического лагеря - "Пудис", "Электра", "Скальды", "Сентябрь", "Ю" и другие рокеры-побратимы. Они изредка подкидывали в нашу Богом забытую страну кое-что из аппаратуры. Музыканты эти сами, как я сейчас понимаю, были не особенными богатеями и частенько продавали жаждущим советским рокерам гитары и все остальное. Во что они потом вкладывали полученные рубли, я не знаю, но наши рокеры вкладывали в эти рубли годы упорного труда и экономили на обедах и ужинах. Годы нищеты ушли на то, чтобы получить возможность купить эти красивые штучки.
"Самопальщикам" тоже приходилось несладко. У некоторых из них строительство аппаратуры постепенно вышло на первое место в жизни и заслонило даже музыкальные занятия - музыка отошла на второй план, и они при встрече хвастались друг другу частотными характеристиками вновь собранных усилителей и общей площадью диффузоров динамиков 2А-9, которые пользовались страшной популярностью и являлись обязательным атрибутом любой хард-роковой команды.
- В рок-клуб надо вступить, - развивал Витька программу действий, - тексты залитовать...
Репетиция немедленно началась и продолжалась с перерывами на купание и выпивку все оставшиеся у нас полторы крымские недели. Каждый вечер мы давали концерт доя непривередливых селян, что очень помогало оттачивать и чистить все песни, - селяне орали, пили, болтались мимо нас взад-вперед, что отвлекало от игры, но помогло нам научиться сосредоточиваться на музыке и уходить с головой в жесткий ритм биг-бита.
Юг нам быстро надоел. Мы, как и всякие молодые люди, были еще достаточно глупы для того, чтобы не скучать в одиночестве, и нам постоянно были нужны какие-то внешние раздражители, приток информации извне. Тем более, что у новой группы, которая родилась под горячим крымским солнцем и уже покорила сердца южан из Морского, были теперь грандиозные планы относительно завоевания Севера. Нам не терпелось вернуться в Ленинград и начать концертировать, ходить на собрания в рок-клуб - это сейчас они кажутся смешными и глупыми, а тогда все это было чрезвычайно интересно, репетировать, покупать инструменты и аппаратуру, слушать новые пластинки. Хотелось удивить всех близких друзей новой группой, - в общем, тянуло домой.
Ленинградское небо, как ни странно, на этот раз не казалось нам серым и мрачным, хотя солнца не было и в помине. Мы были бодры и готовы к активным действиям, и мрачный серый город был для нас ареной, был одновременно и нашим зрителем, и инструментом, на котором мы собирались играть. Отсюда шли к нам темы новых песен - из этих дворов, квартир, подъездов, отсюда мы брали звуки нашей музыки - и нежные, и грубые, и назойливые, и печальные, и смешные, и еще непонятно какие. Мы ничего специально не выдумывали - город был открыт нам весь, со всеми его прорехами и карманами, и мы с наслаждением обшаривали его, забирая все то, что было нужно для музыки "Гарина и Гиперболоидов".
Репетировали мы на двух акустических гитарах и бонгах попеременно - у Олега, у меня, у Витьки - это зависело от того, есть ли дома родители или нет. Мы плотно трудились весь остаток лета и сделали программу минут на сорок, которую уже можно было кому-то показывать и при этом не стыдиться. Некоторые песни аранжировал Витька, некоторые - я, некоторые - все втроем, как, например, "Песня для Б.Г. (Осень)". Витька написал "Бездельника ? 2" - просто переделал старого "Идиота" и придумал там классное гитарное соло, которое я никогда ни изменял и играл всегда в оригинальном варианте.
Нам ужасно нравилось то, что мы делали, когда мы начинали играть втроем, то нам действительно казалось, что мы - лучшая группа Ленинграда. Говорят, что артист всегда должен быть недоволен своей работой, если это, конечно, настоящий артист. Видимо, мы были ненастоящими, потому что нам, как раз, очень нравилась наша музыка, и чем больше мы "торчали" от собственной игры, тем лучше все получалось. Олег, как более или менее профессиональный певец, помогал Витьке справляться с довольно сложными вокальными партиями и подпевал ему вторым голосом. Гитарные партии были строго расписаны, вернее, придуманы - до записи мелодии на ноты мы еще не дошли - и шлифовались каждый день. Мы всерьез готовились к тяжелому испытанию - прослушиванию в рок-клубе.
Мы уже довольно часто бывали здесь, примелькались членам правления, и нас уже считали кандидатами в члены клуба. Познакомились мы и с Игорем Голубевым - известным в ленинградских рок-кругах барабанщиком, который с головой ушел в изучение теории современной музыки и вел в рок-клубе студию свинга. Мы все строем ходили к нему в студию, махали там руками и ногами, отсчитывали четверти, прилежно выделяли синкопы и с увлечением грызли гранит этих ритмических премудростей. Нам было интересно учиться - мы понимали, что очень многого не знаем и не умеем, и старались восполнить пробелы в своем образовании любыми возможными способами. Витька вообще не был поклонником так называемой теории "зажженного факела", основное положение которой заключается в следующем: если у человека есть божий дар, то ему и учиться не надо, а если нет, учись - не учись, ничего толкового все равно не сделаешь. Это очень удобная позиция для лентяев, одержимых манией величия, которых мы на своем веку видели немало. И нельзя сказать, что они ничего не делали - нет, напротив, они писали песни, создавали группы, пели, играли, но и в мыслях ни у кого не было, что над песней нужно работать, что не всегда они мгновенно рождаются, что вдохновение - это еще не все, нужно приложить еще кое-какие усилия для того, чтобы оформить появившуюся мысль так, чтобы она стала понятна и другим, а не только автору. Ну, это при условии, что есть мысли, конечно.
Витька же был упорным, и в этом плане трудолюбивым человеком. Кое-какие песни у него рождались очень быстро, но над большей частью того, что было им написано в период с 1980 по 1983 год, он сидел подолгу, меняя местами слова, проговаривая вслух строчки, прислушиваясь к сочетаниям звуков, отбрасывая лишнее и дописывая новые куплеты, чтобы до конца выразить то, что он хотел сказать. На уроках в своем ПТУ он писал массу совершенно дурацких и никчемных стишков, рифмовал что попало, и это было неплохим упражнением, подготовкой к более серьезной работе. Так же осторожно он относился и к музыкальной стороне дела. Витька заменял одни аккорды другими до тех пор, пока не добивался гармонии, которая полностью бы удовлетворяла его, - в ранних его песнях нет сомнительных мест, изменить в них что-то практически невозможно.
- Я отвечаю за то, что написал, - говорил он. - И изменять здесь уже ничего не буду.
Возможно, здесь сыграл свою роль опыт художественного училища - Витька прекрасно знал и прочувствовал на себе, какой труд нужно затратить, чтобы добиться самых минимальных результатов. Я придумывал по нескольку разных соло к каждой песне и показывал их Витьке - пока он не утвердит какое-то из них, я не мог переходить к отработке дальнейшей музыки.
Игорь Голубев видел интерес, с которым мы пытались перенять у него премудрости свинга, и это ему нравилось. Олег просто подружился с ним, ходил к нему в гости и купил у Игоря более или менее приличные бонги, которые уже не стыдно было использовать на концертах. Голубев иногда давал нам советы чисто музыкального плана, подбадривал молодую группу и обещал поддержку при прослушивании - он был членом комиссии и отвечал за музыкальную сторону решений, выносимых рок-клубовским жюри.
На работу я ездил к семи утра на электричке с проспекта Славы и как-то поделился с Витькой впечатлениями о этих ранних электричках, о грохочущих, остывших за ночь тамбурах, о заспанных людях, пытающихся проснуться с помощью Беломора или Стрелы. Витьке все это было очень близко - он тоже ездил в училище утренними электричками. Это был настолько неприятный момент - грохочущая холодная дорога каждое утро, что Витька довольно часто поругивал все, что было связано с железнодорожным транспортом, и в один из вечеров, предвкушая завтрашнюю дорогу, после часа работы сочинил какую-то полумистическую, жутковатую песню - "Электричка". Это была просто гипнотизирующая вещь, вся построенная на двух аккордах, в которой я играл соло малыми секундами, очень режущими слух, как мне кажется, интервалами:
Я вчера слишком поздно лег, сегодня рано встал.
Я вчера слишком поздно лег, я почти не спал...
Мы очень много репетировали, произвели у меня дома так называемую демонстрационную запись, которую, правда, никому никогда не демонстрировали - Витька забрал эту ленту к себе домой, спрятал в шкаф, сказав, что это будет архивная запись. Интересно, существует ли она сейчас? Еще одна, к сожалению, не последняя утраченная запись, проникнутая тем безумным настроением начала восьмидесятых...
Чаще стали мы встречаться с Борисом Борисовичем (Б.Г.) - то в клубе, то на концертах. Он очень тепло относился к Витьке и к его песням, советовал поскорее вступать в рок-клуб и начинать активную деятельность.
Наконец великий день настал. В назначенное время мы пришли в одну из комнаток на Рубинштейна, 13 с двумя гитарами и бонгами. Мы довольно сильно волновались - предстоящий шаг казался нам очень ответственным, да в то время, вероятно, так оно и было. С одной стороны, мы были уверены, что наш музыкальный материал Ц интересней, чем у большинства рок-клубовских групп, с другой стороны, знали, что члены комиссии имеют свое, четкое и заштампованное представление о роке и чем группа дальше от этих штампов, тем меньше у нее шансов понравиться при прослушивании. В комнатке нас встретил улыбающийся Игорь Голубев, как всегда подбодрил нас, посоветовал не волноваться и попробовать "посвинговать".
- Ну-ну, сейчас посвингуем, - пробормотал Олег.
- Я тебе посвингую, - шепнул Витька. - Играй, пожалуйста, нормально.
По коридору к нам медленно и неотвратимо приближались остальные члены комиссии с Таней Ивановой во главе. Не любила нас Таня сначала, ох, не любила. А через год полюбила - вот что делает с людьми высокое искусство... Кто там был еще, я сейчас не помню, помню только Таню, Игоря и, по-моему, Колю Михайлова. Комиссия расселась по стульям, мы тоже расселись по стульям. Игорь Голубев улыбнулся и сказал:
- Ну вот, молодая группа хочет показать свой материал. Ребята хотят вступить в рок-клуб, и, мне кажется, их творчество заслуживает интереса. Они несколько не похожи на то, к чему мы привыкли, ну что ж - это тоже может быть интересным. Ребята они хорошие, ходят ко мне в студию, учатся...
- А как вы называетесь? - спросила Таня.
- "Гарин и Гиперболоиды", - ответил Витька. Члены комиссии засмеялись, а Таня поморщилась
- А что вы хотите сказать таким названием?
- Да ничего, - сказал Витька, начиная раздражаться.
- Да... - Таня покачала головой, она боролась за чистоту рок-идеи, а тут какие-то Гиперболоиды - что они умного могут сказать? Что светлого привнести в молодые души, жаждущие правды, чистоты и... ну да, да - рок-революции...
- Может, послушаем их, - наконец-то предложил Голубев. - Что мы их мучаем, смущаем, давайте, ребята, начинайте.
Настроение у нас уже было препаршивое, но деваться было некуда, и мы начали. Репетиции пошли нам на пользу - раздражение не отражалось на качестве игры - мы все делали чисто и без ошибок, старались, конечно. "Бездельник ? 1", "Бездельник ? 2", "Мои друзья", "Восьмиклассница"... Шесть или семь песен без перерыва, одна за другой. И напоследок - недавно написанный Витькой "Битник" - мощнейшая вещь опять-таки с мрачным и тяжелым гитарным сопровождением: Эй, где твои туфли на "манной каше"? И куда ты засунул свой двубортный пиджак?.. - Ну и что ты хочешь сказать своими песнями? Какова идея твоего творчества? - спросила Таня Витьку. - Что ты бездельник? Это очень хорошо? И остановки только у пивных ларьков - это что, все теперь должны пьянствовать? Ты это хочешь сказать? А что за музыка у вас? Это, извините меня, какие-то подворотни...
- Ну уж так и подворотни, - вмешался Михайлов. - Музыка-то, как раз, интересная. Вообще, не будем ребятам головы морочить. Мне кажется, что все это имеет право на существование.
- Конечно, имеет, - сказал Голубев, - ребята еще учатся, работают над песнями...
- Я считаю, их надо принять в клуб, мы должны помогать молодым, - сказал кто-то еще из комиссии.
- Принимаем, я думаю, - сказал Коля.
- Конечно, - поддержал Голубев. По Таниному лицу было видно, что она одобряет происходящее, но ей не хотелось разрушать демократический имидж клуба, и она пожала плечами, потом кивнула:
- Если вы считаете, что можно, давайте примем. Но вам, - она повернулась к Витьке, - вам еще очень много нужно работать.
- Да-да, мы будем, - пообещал Цой. Я видел, что его раздражение сменилось иронией, и все наконец успокоились - и комиссия, и мы. Мы сказали "спасибо", вежливо простились со всеми, пообещали ходить на собрания, в студию свинга, на семинары по рок-поэзии и еще куда-то там и с миром пошли прочь - новые члены ленинградского рок-клуба - ГАРИН И ГИПЕРБОЛОИДЫ.
Мы вышли на Невский и побрели в сторону Адмиралтейства - в гости к Борису, который тогда жил с ц i женой в крохотной комнатке на последнем этаже ^ огромного старого дома на улице Софьи Перовской. Ни радости, ни разочарования мы не чувствовали - мы были уверены и до прослушивания, что нас примут в клуб, было только облегчение от того, что закончилась эта неприятная, дурацкая беседа с комиссией.
Мы поднялись по бесконечно длинной, крутой лестнице к Борькиной двери и позвонили в звонок. Улыбающийся Б.Г. появился на пороге и пригласил проходить - мы вошла сначала в узкий коридорчик, а затем оказались на огромной коммунальной кухне, которая одновременно служила Борису гостиной и столовой. Два больших окна давали жильцам этой квартиры возможность попадать из кухни прямо на крышу - с наружной стороны под окнами висел широкий карниз, уже переделанный в длинный балкон. Спальней и кабинетом Б.Г. и Людке служила маленькая комнатка, в которую можно было попасть прямо из кухни. Раньше, по всей вероятности, она предназначалась для прислуги, под чулан, или что-нибудь в этом роде. В доме у Б.Г. всегда было чрезвычайно спокойно, мило и тихо. Несмотря на отсутствие комфорта, этот дом был очень теплым и гостеприимным, и все обычно чувствовали себя здесь достаточно удобно. Единственная проблема, которая вставала перед желающими посетить Бориса, - это застать его дома - он был без конца занят различными музыкальными проектами, а телефона у него не было. Но на этот раз мы заранее договорились прийти сюда после прослушивания и сообщить о результатах - Борис явно был заинтересован в нашем дальнейшем росте.
Шла осень 1981 года. Все еще было впереди, и мы это чувствовали. Мы были бодры и веселы, репетировали, сочиняли, играли. Началась полоса дней рождений друзей, и мы не пропускали ни одного, и повсюду нас заставляли петь. "И этой осенью много дней чьих-то рождений...". Перед нами открылись замечательные перспективы - содействие Б.Г. обещало очень многое. Мы уже понимали, что наш путь будет отличаться от основной рок-клубовской дороги, и это было крайне романтично - мы были одиночками, не вписывающимися в ленинградские рок-стандарты. "Гарин и Гиперболоиды" все чаще бывали у Майка - он жил рядом с ТЮЗом, и я частенько шел к нему прямо с работы, потом приезжал Витька, мы сидели иногда и до утра, а утром я шел на работу прямо от Майка - очень удобно. Именно там, на коммунальной кухне огромной квартиры, были первые прогоны нашей программы, обсуждения новых Витькиных песен - Цой показывал Майку и Наталье все свои новые произведения и ждал их трезвых суждений, на которые они были способны даже будучи нетрезвы.