Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
"... Еду сегодня в троллейбусе, вдруг, смотрю - на дороге стоит "жигуль" без одного колеса, а к нему прислонился Костя Кинчев. Господи! Сохрани его и помилуй! Уверена, что после смерти Вити Вам будут писать всякие разные люди. Это естественно - нас так много и всем нам больно, одинаково невоз- можно. Представьте себе: узнать, что его нет, от какого-то случайного чело- века, выпить бутылку водки и остаться совершенно трезвой, уходить с кладбища и уносить дальше жить свое огрубевшее и отупевшее тело. И слушать, слушать его песни... На кладбище какие-то странные люди то ли из Киева, то ли еще откуда- то, ночуют там. Хозяева такие крутые. Странно все это. Мне двух часов хватило, я больше не смогла - тяжело. Витя бы не ночевал... Потом иду домой, смотрю - на лестнице у самой двери лежит его люби- мый цветок без стебля, грязный, увядший. Я его помыла, в воду поста- вила, он как будто и ожил. Тоска такая. Во сне вижу его живым. Говорит - больно ему очень, одиноко. Зовет к себе. При жизни не жаловался. Видно, совсем ему там худо. А вокруг все нормально, все отлично. Не было человека такого, не жил он вообще. Какие-то редкие передачи пару раз вставили по одной его песне и все, дальше поехали. И комментарии еще такие, типа: "жизнь продолжается" или "но жить-то нужно"... А, собственно, чего я от них хочу? Все правильно, наверно. Я очень благодарна Вам за то, что Вы его любили. И в "Путешествии" своем все время то защищали, то хвалили, то просто вспоминали, что тоже очень важно. Особенно в героическом интервью с Борзыкиным. У Вас, вполне естественно, может возникнуть вопрос, кто я вообще та- кая? Я во Дворце культуры железнодорожников работала, инструктором, а он как-то концерт там давал. Народу как всегда уйма. ДК оцепили за три часа до начала. Меня попросили самовар в гримерку "Кино" отнести. Принесла. Они меня чай пригласили попить - так и познакомились. Но я-то в другую сторону смотрела. Гордая такая. Смех и грех! Да и не важно - была я с ним знакома или нет. Просто чувствую сейчас, что он был самым близким в мире человеком и по духу, и по настроению, и по жизни. Теперь хоть в петлю полезай, да делу уже не поможешь. Мне двадцать один год, а мне кажется, что гораздо больше. Даже не то, чтобы больше - там тридцать или сорок, а как будто в мои двад- цать один вместилась вся жизнь. Где моя молодость? Где моя радость? - Нет. Какая-то груда обломков."